Глава 4
Я сидела за деревянным столом, уставив глаза в тарелку с парящей кашей. Запах свежеиспечённого хлеба наполнял кухню, и в воздухе витал тот самый домашний уют, который, казалось бы, должен согревать. Но на меня он действовал иначе: словно стены давили ближе, чем надо, словно воздух здесь был тяжелее.
Я любила свою семью — в этом сомнений не было. Но где-то внутри я чувствовала, что моё место не здесь. Всё казалось слишком предсказуемым, слишком устроенным. Словно жизнь уже заранее расписана: родилась, поела, поработала, вышла замуж, родила детей. И точка.
Мать, нарезая хлеб, подняла на меня взгляд:
— Адета, ты что-то какая-то задумчивая. Опять в своих книжках витала до ночи?
Я слегка пожала плечами.
— Может, и витала. А может, просто думаю.
Отец усмехнулся, отпивая из кружки.
— Думает она... Лучше бы о деле думала. Тебе ведь пора уже не только про себя рассуждать.
Я напряглась — знала, к чему всё идёт.
Мама поставила на стол тарелку с сыром и осторожно, словно между делом, добавила:
— Вчера мне сказали, что у нас в городе есть достойный мужчина. Вдовец. Человек серьёзный, хозяйство держит. Сам-то он не молодой, конечно, но и не старик. Вот, думаю, тебе бы задуматься, дочь.
Я медленно положила ложку на стол. Внутри поднялось странное ощущение — смесь возмущения и усталости.
— Мам, я понимаю заботу. Но мне не семьдесят. Неужели жизнь моя сводится к тому, чтобы быть «чьей-то вдовой женой»?
Отец нахмурился:
— Никто тебе зла не хочет. Просто с твоими увлечениями... ты же себя не прокормишь. Сказки да записи — они не принесут хлеба. А жизнь — она суровая.
Я вдохнула, стараясь не сорваться.
— Я это понимаю. Но моя жизнь — это не только еда и крыша над головой. Я хочу большего.
Брат, сидящий напротив, хмыкнул, жуя хлеб.
— Больше? Хочешь стать королевой? Или, может, волшебницей?
Я закатила глаза:
— А ты хочешь кем быть? Всё ещё грезишь, как вино из погреба будешь таскать и героем себя называть?
Он прыснул от смеха, а родители строго на него посмотрели. Я же не удержалась и улыбнулась краешком губ. Между нами часто пробегали такие колкости — без злобы, но с какой-то вечной поддёвкой.
И всё же в глубине я ощущала ту давнюю зависть. Его всегда любили проще, легче. Им гордились — даже когда он делал глупости. Я же должна была доказывать, что чего-то стою.
Мама снова посмотрела на меня мягко, но с упрямством, которое я хорошо знала:
— Я просто хочу, чтобы ты была счастлива, Адета. Женщина без семьи — словно птица без крыла.
Я поднялась из-за стола, стараясь говорить спокойно:
— Мам, я знаю, что ты желаешь мне добра. Но крылья у меня есть. И, возможно, они не для того, чтобы сидеть в клетке.
Повисла короткая пауза. Брат снова не удержался:
— Только смотри, не улети слишком высоко. Головой в облаках — это уж больно падать.
— А ты лучше смотри, чтобы под ноги не смотрел слишком часто, — парировала я. — Так можно и всю жизнь на одном месте протоптать.
Он скривился, но в глазах мелькнула улыбка. Я взяла накидку со спинки стула.
— Ладно, мне пора, — сказала я, чувствуя, как в груди разрастается то знакомое ощущение свободы, когда я выходила из этого дома.
И, не дожидаясь их ответов, я шагнула к двери. На улице было яркое утро, воздух пах пылью и солнцем. И мне показалось, что я снова могу дышать полной грудью.
Я вышла из дома и, прижав к груди плащ, направилась по знакомой тропинке к двору Тома. После разговора с родителями воздух казался густым и тяжёлым, и я спешила туда, где всегда чувствовала себя легко — к моему другу.
Во дворе он колол дрова. Солнце играло на его руках и плечах, и казалось, что он и топор, и бревно — всё это одно движение, простое и уверенное. Я невольно улыбнулась. Том поднял голову и заметил меня.
— Доброе утро, принцесса, — сказал он, как всегда, с этой своей мягкой, чуть насмешливой улыбкой.
— Доброе, — ответила я, подходя ближе. — Смотрю, ты с утра уже героически спасаешь мир от дров.
Он рассмеялся, отложил топор в сторону и провёл ладонью по лбу.
— Мир ещё стоит, значит, моя миссия удалась.
— Может, помочь? — спросила я, хотя сама прекрасно знала, какой будет ответ.
Он, конечно же, сделал вид, что ужасно возмутился:
— Ты? Помочь? Принцесса, не смей марать свои белые руки. А тем более — свои волосы. — Он специально скосил глаза на мои косы. — Я не переживу, если на них попадёт опилки.
Я закатила глаза.
— Ты неисправим.
И в этот момент, будто в подтверждение его слов, я оступилась, зацепившись за бревно у ног. Том успел подхватить меня за локоть, крепко удержав. Я замерла на мгновение, ощутив тепло его руки. Он посмотрел с притворной серьёзностью:
— Вот видишь. Опасный мир дров. А ты говорила — помочь.
Я усмехнулась, вырвалась из его рук и поправила плащ.
— Ладно-ладно, сдаюсь. Но хотя бы морально могу поддержать.
Он снова засмеялся и, откинув волосы назад, спросил:
— Так куда ты сегодня держишь путь?
Я на секунду замялась, но потом сказала:
— В ювелирную лавку. Хочу поговорить со стариком о новых камнях. Может, подскажет, где искать ещё.
Глаза Тома чуть прищурились.
— Камни, камни... Знаешь, иногда мне кажется, что твои камни важнее всего на свете.
— Неважнее, — ответила я, — но это моё. То, в чём я чувствую силу.
Он кивнул, глядя на меня с каким-то искренним восхищением.
— Я знаю. И именно это в тебе и есть настоящее... — Потом вдруг посерьёзнел. — Только будь осторожна, Адета. Ты же понимаешь, сейчас неспокойно. По дорогам ходят слухи, люди шепчутся о тенях. Я не хочу, чтобы ты одна бродила далеко.
Я заметила, как в его голосе звучала тревога.
— Том, я справлюсь. — Но внутри мне стало странно тепло: его забота всегда была чем-то особенным.
Он всё же покачал головой, стиснув руки в кулаки.
— Просто помни: я всегда за тебя горой. Если что-то случится — я рядом.
Я посмотрела на него и улыбнулась, чувствуя, как внутри оттаивает то напряжение, что ещё держалось после разговора с семьёй.
— Знаю, — тихо сказала я. — И это много значит.
Я шла по улице. Смех прохожих и топот детских ножек наполняли воздух, а деревянные лавки торговцев только начинали оживать. Я направлялась к мастерской старого ювелира по имени Роб. Уже много лет он коллекционирует камни и кристаллы, изучает их и делится этими знаниями со мной. Я так благодарна судьбе за то, что в этом городе есть хотя бы один человек, который понимает мою жажду познать тайны сверкающих камней. Его мастерская до отказа забита глыбами малахита, яшмы, сапфиров и агатов. Они лежали в коробах, словно сердечки земли, ожидая, когда их силу и красоту раскроет рука мастера.
— Ах, моя девочка, — улыбнулся он, когда я вошла. — Сегодня привёз тебе кое-что особенное.
Он протянул мне небольшой сапфир — глубокий синий, словно ночное небо, и, когда я притронулась, он зашёлся мягким сиянием.
— Сапфир голосит, — тихо сказал он. — Он приносит мудрость, оберегает от зависти, охраняет от дурного глаза. Его натирали в пыль и клали в чаши власти — чтобы даровать ясный разум и защиту от злых умыслов.
Я повернула камень в ладони и почувствовала, как холодное сияние словно входит в меня.
— А вот и аметист, — он подал фиолетовый кристалл. — Оберегает разум от опьянения. Даже чаши вина вырезали из него, чтобы душа не растаяла в пьяной радости. Я взяла его. В сердце была радость: он понимал меня.
Я задавала вопросы, старик терпеливо отвечал: про яшму, что укрепляет сердце, про рубин, что придаёт силу, обережёт от ран — и многое другое.
Старик долго смотрел на сапфир в моей ладони, будто сам слышал его дыхание. Потом заговорил уже другим голосом — низким, тягучим:
— Запомни, дитя... скоро будет полнолуние. Если вынесешь камни в лес и оставишь их под светом луны, они напитaются её энергией. Станут живыми, их сила будет в десятки раз сильнее.
Я широко раскрыла глаза. Он говорил так, будто открывал нечто запретное.
— Но есть легенда, — продолжал он. — Старые мастера шептали, что существовал особый камень. Его называли Селемнит — камень памяти и душ. Говорили, он способен хранить сущность человека: все его мысли, воспоминания, жизнь до последнего дыхания.
Он наклонился ближе, и в голосе его прозвучала почти дрожь:
— И если кто-то наденет такой камень, прижмёт его к телу — он вспомнит чужую жизнь. Не просто как сказку, нет. Он станет тем самым человеком: его голосом, его руками, его судьбой.
— Но... — я замерла, и сердце моё стукнуло тревожно. — А были ли такие случаи?
Старик странно улыбнулся. В глазах блеснула тень знания, но в тот же миг он отвёл взгляд.
— Возможно, были, дитя... но не нам судить о таких вещах. Это истории для тех, кто любит слишком много знать.
Он резко сменил тему, будто сам испугался сказанного. Взгляд мастера забегал, его руки дёрнулись, и он отвернулся, чтобы сделать вид, что ищет что-то в ящике с инструментами. Я заметила его растерянность, и это только усилило моё любопытство. Я понимала, что он что-то скрывает, и мне стало нестерпимо интересно, что же он хотел сказать, но почему-то передумал.
Не став мучить мастера, я решила попрощаться и отправиться по своим делам:
— До свидания, Роб. Спасибо за новые знания, — искренне сказала я.
Роб, с теплотой в глазах, улыбнулся и направился в подвал, где хранилась большая коллекция камней.
Я уже доходила к выходу, как тут я услышала тяжёлые, размеренные шаги. В проходе появилась высокая, тёмная фигура, и её тень мгновенно накрыла меня. Сердце застучало сильнее, дыхание стало прерывистым. Я не была готова к этой встрече — не сегодня. После того взгляда на площади... того взгляда, который оставил в памяти странное, тревожное чувство, словно он видел что-то глубоко внутри меня, о чём сама я ещё не знала.
Он вошёл в лавку. Каждое его движение было сдержанным, точным, как у человека, привыкшего получать всё, чего хочет. Пространство вокруг сжалось, стало плотным, почти ощутимым. И вот он стоял передо мной — высокий, строгий, властный. Его глаза — холодные, серые, внимательно изучающие — мгновенно нашли меня. И я почувствовала, как внутри что-то дрогнуло, словно ниточка, соединяющая нас, натянулась и готова была лопнуть.
— Здравствуйте, миледи.- он мякго поклонился и вернул свое внимания ко мне. - Не ожидал увидеть столь хрупкое создание в таком месте.
Моё лицо вспыхнуло. Его слова были формально вежливы, но я ощущала за ними нечто большее: пристальное внимание, почти осязаемое, которое сдавливало грудь и одновременно будило что-то непривычное.
— Здравствуйте, мистер, — сказала я, опуская взгляд, стараясь сохранить холодность и сдержанность. Нужно помнить, что передо мной не просто мужчина, а известная личность в королевстве. — Мне льстит ваше внимание.
Я пыталась держать себя в руках, но его взгляд был слишком прямым, слишком изучающим. Он словно пытался прочесть мои мысли, мои страхи, мои мечты. И, несмотря на тревогу, внутри появилось странное притяжение — что-то магнитное, что невозможно было оттолкнуть.
— Знаете, — тихо сказал он с едва уловимой хищной улыбкой, — я помню вас на площади. Вы выделялись среди всех.
— Думаю, это ошибочное мнение, мистер, — сухо сказала я, отводя взгляд.
Я замерла, внутренне оценивая каждое его слово. Вспомнила тот взгляд, напряжение, которое пронзило меня тогда. Почему он так вежливо говорит со мной, простой крестьянкой. Это внимание подозрительно.
Он не отступил. Его голос оставался ровным, низким, с едва уловимой тенью власти, которой трудно было ослушаться:
— Мне интересно... что привело вас сюда, миледи?
Несмотря на дрожь в сердце, мне захотелось ответить. Чувствовалось, что его внимание искреннее, и ему важно понять, чем я живу. Где-то внутри я себя успокаивала тем, что его интерес может быть обычным мужским желанием, ничего особенного.
— Я увлекаюсь драгоценными камнями, ювелирными изделиями, их энергией и свойствами, — сказала я спокойно, сдержанно. — Для меня это часть жизни.
Он кивнул, выдержал паузу, и наши взгляды снова встретились. Казалось, что он обдумывает каждое моё движение, каждое слово, строит невидимый план, который пока не раскрывает.
Тигран подошёл к панели с камнями. Каждое его движение было точным, размеренным. Он осторожно взял кристалл ярко-красного цвета, словно сделанный из самой крови, и повернулся ко мне.
— Возьмите этот камень, — сказал он тихо, ровно. — Я чувствую, что он вам подойдёт. Считайте это знаком внимания в честь нашего знакомства.
Я замерла. Сердце дрогнуло, дыхание стало прерывистым. Снаружи я оставалась холодной, сдержанной, но внутри что-то трепетало — смесь восхищения, тревоги и... притяжения. Этот мужчина был одновременно строгий и загадочный, сильный и внимательный, властный, но удивительно мягкий к тем, кто ему интересен.
— Спасибо, мистер, — тихо сказала я, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Это... очень ценный подарок.
Он слегка наклонил голову, сдержанно улыбнулся:
— Надеюсь, мы ещё встретимся, и вы расскажете мне о том, что почувствовали, держась этого камня.
Он сделал шаг к двери, но вдруг резко остановился и снова посмотрел на меня:
— Как я могу к вам обращаться?
Я не раздумывая назвала своё имя:
— Адет, мистер.
— Приятно познакомиться, миссис Адет, — сказал он, и его голос прозвучал теплее, чуть мягче, чем до этого.
Он ушёл, оставив меня в водовороте мыслей, волнений и новых, непривычных ощущений. Его взгляд, его присутствие, даже его молчание — всё это отозвалось во мне странным чувством: тревожным и в то же время притягательным. «Не смей строить иллюзий, Адэта, — уговаривала я себя. — Его мимолётный интерес не имеет значения. Поверь, стоит ему увидеть тебя вновь — он и не вспомнит о том, что было. У таких мужчин, как он, целое море женского внимания, и в нём тонут сотни таких, как ты».
Но судьба уже приготовила для меня свои, иные планы.