Кровь и Серебро

"Дай мне слово стать рекой,
Смыть всё горе за тоской.
Дай мне слово стать рекой
Чёрной, яростной и злой."

1. Гул в голове

Для чего я родилась? Мои мысли часто занимал этот вопрос. С самого детства я задавалась им.

Обычно, как говорят? С рождением младших старшие отходят на второй план. Видимо, мой случай стал исключительным?

Отец заставлял нас посещать храм. Это было одно из самых ненавистных мне мест. Каждый раз входя в храм я ощущала как на плечи начинает давить нечто неизвестное, тягучее и мерзкое. Все эти разговоры, перешептывания священника с моими родителями и косой взгляд, брошенный через плечо. Очень быстро меня стало тошнить от запаха ладана и свечей.

Священник со временем стал приходить к нам домой. Отец решил, что я слишком безобразна, чтобы посещать храм. Как мне пытались внушить, меня избавляли от проклятья. Тогда я уже отчётливо осознавала, что отличаюсь от других. Этого трудно не заметить.

Далее шли годы попыток отца подобрать мне жениха. Был организован не один бал, сколько же приезжало аристократии. Я всегда поражалась его настойчивости. Отчего-то из нас двоих бестолочью оставалась лишь я. Вернее, я знаю почему. Болезнь. Грязное пятно на репутации отца, что мозолило ему глаза. Он хотел избавиться от меня. Но, конечно же, не извлечь из этого выгоду было бы глупо.

Старшая сестра была искусна в фехтовании, остра на язык. Ее нельзя было назвать леди в привычном понимании этого слова, но... она была по своему изящна. Мы отдалились с ней в раннем детстве, даже не успев ощутить сестринской связи. С годами, чувства что мы питали друг к другу можно было назвать враждой, а с моей стороны - ненавистью и страхом. Однако, было в ней кое-что, вызывавшее у меня истинный интерес и даже немного зависти. При всей нелюбви сестры к людям, подход она находила к каждому и всегда попадала в точку.
Но по правде говоря, я сомневаюсь, что она любила хоть кого-то. Другие не видели этого, но я подмечала как она натягивала улыбку, как отражала эмоции других. Так, будто не имела своих.

Гнев отца умножало и мое безразличие. К пышности балов, к инквизиции, куда тянулась моя сестра, к жизни в браке. Ко всему, кроме безграничных знаний, что таились на пыльных стеллажах библиотеки.

2. Тень

Месяц за месяцем я лишь слышала о достижениях своей сестры. Я оставалась такой же хрупкой, замкнутой в стенах поместья бесполезной младшей дочерью. Безликая узница своей семьи. Дни и ночи я проводила в библиотеке отца. Там, за плотными шторами, я могла сидеть даже летом. Моим пристанищем были книги и пианино. В них был мой мир, в них были мои амбиции. Юной я считала, что смогу изменить устои, смогу доказать что-то. Себе, отцу, миру. Но значимыми они оставались лишь для меня одной. Для отца моя тяга к медицине и исследованиям была по меньшей мере глупостью.

Ни один приём гостей не проходил без моей игры. Я играла без души. Нажимала на клавиши словно бесчувственный механизм.
Но богатым вельможам было не отличить моей бездушной игры.
Их интересовало здоровые ли у меня зубы, хорошее ли зрение и смогу ли я понести. Но если смогу понести, то точно ли рожу, ведь я такая худая? Вдруг я умру так и не выдавив наследника из своего чрева? Боги... Меня снова тошнит. Прямо как в храме.

Юные аристократки, мои одногодки, обходили меня стороной. Я не могла поддержать разговор о новой моде на шляпки с цветочными композициями или о красоте сыновей лорда. А они не разделят моего увлечения справочником о препарации русалки. Нам было попросту не о чем говорить.

Мы посещали балы, вели светские беседы. Вгляды, прикованные ко мне. Я думала, что я больше ничего не чувствую. Приняла, что отец никогда не даст моим амбициям и желаниям волю, в отличие от того, как поступил с сестрой. Смирилась, что моей судьбой будет выйти замуж и быть хорошей женой, растить детей. В какой-то момент я решила, что понадеюсь хотя бы на то, что мой будущий муж будет не вдвое старше меня.

Каждый раз, когда слуги приносили почту я содрагалась, слыша вести от потенциальных женихов. К горлу подкатывала тошнота, все мое тело трясло, словно перед казнью. Я всегда уповала лишь на то, что увидев меня вживую, увидев мое пренебрежение и безразличие меня оставят в покое. Иногда, когда представлялась возможность, я тайком сжигала такие письма.

Я даже не смотрела на лица мужчин, с которыми танцевала. Приняв танец как факт, как обязанность. Многие считали это застенчивостью. Я же просто не хотела чтобы в моей памяти оставались их лица, подкрепляя мою тошноту. Мыслями возвращалась к своему креслу в библиотеке, к книге в моих руках. Размышления уносили меня с балов, помогали.

Чьи-то руки были мягкими, чьи-то шероховатыми. Высокие, низкие. Полные, худые. Я не выражала интереса, разговоры во время танца либо вовсе отсутствовали, либо сводились к паре слов. Я всегда отвечала не глядя.

Претенденты на мою руку находились. В основном из-за моей внешности. Вероятно, в качестве необычной симпатичной куклы. Естественно, ключевым фактором были деньги и наследники. Но мало кто продолжал испытывать интерес после того, как встречал меня вживую.
На одном из балов меня посетила мысль - вдруг я могла бы присмотреться, найти глупенького, но богатого юношу? Быть может, смогла бы договориться с ним? Сколько бы мне пришлось играть перед ним очаровательную влюбленную невесту, прежде чем суметь сбежать?

3. Однажды

- Видно вы, юная леди, вовсе не заинтересованы мной.

Очередной безликий голос, что вывел меня из пучины моих мыслей.

- Какое это имеет значение?

- Никакого, если хотите и дальше прожигать месяцы на подобных мероприятиях.

Мягкая, гладкая рука. Не достаточно морщинистая, чтобы ему было больше тридцати. А судя по голосу, то ещё меньше.

- Вы хотите мне что-то предложить?

- Брак, что же ещё я могу вам дать.

- И почему вы решили, что ваше предложение отличается от десятков других?

- Я заключу с вами честную сделку. Обмен вашего желания на моё. Вам полагается приданое. Но если углубиться в законы Эрифорта, вам, как одной из дочерей, полагается половина собственности отца и матери. За эту половину я дам вам свободу.

Этот человек позволил мне почувствовать, что я имею шанс. Конечно, верить на слово - глупость. Но проведя столько времени практически в одиночестве, практически взаперти и зная свое будущее наперед, мне так отчаянно хотелось поверить.

- Не хочу вас оскорбить, но вы меня абсолютно не привлекаете в привычном значении этого слова. Однако, по завещанию отца я должен найти жену в ближайшее время.

- Чтобы получить наследство?

- Да. Времени у нас с вами сегодня достаточно мало. Если я все же не заинтересовал вас - просто не отвечайте на три моих письма подряд. Тогда я приму это за отказ и исчезну.

Он стал первым, на чье лицо я взглянула. Однако, момент был не самым подходящим. Его маска изображала молодой месяц на звездом небе, объятом облаками.

Граф Монд, чье имя буквально переводилось как "луна", оставался для меня тайной. Он был не здешним, искал себе невесту разъезжая по самым шумным балам ближайших стран.
Тем же вечером я получила подарок. Им стал букет черных лилий со спрятанной внутри запиской. Так начался новый этап моей жизни, который я невинно называю...

4. Надежда

Счастью отца не было границ, когда он увидел интерес ко мне. Граф Монд регулярно присылал мне подарки, а с ними передавал мне письма. Я писала ему в ответ. Для отца это было моим ответным интересом. Я знала, что письма будут вскрываться. Поэтому, наши с Мондом письма имели "двойное дно". Стоило поднести письмо к огню и проявлялось истинное послание, скрытое за формальными любезностями.

За время нашей переписки я узнала причину, почему молодой не бедный граф не мог найти себе невесту. Девушки питали к нему интерес и симпатию. Они старались очаровать, хлопая ресницами и бросая томные взгляды. Такие чувства непостоянны. Сильная привязанность при определенных обстоятельствах может перерасти в такую же сильную ненависть. Монд исключал такой сценарий, желая построить брак как чистую сделку, лишённую любых чувств, кроме взаимного уважения.
Ему нужна была невеста из другой страны, чтобы его слово имело вес за границами его родины тоже. Он не скрывал, что заинтересован в деньгах и влиянии. А я не скрывала, того, что нужно мне. Учитывая все обстоятельства, Монд был человеком, выйти замуж за которого я действительно хотела. Мое условие он ставил во главу угла, предложив заключить этот договор на бумаге и оставить его у меня на руках, чтобы я не сомневалась в его словах.

Монд писал, что я буду вольна заниматься тем, к чему лежит душа и он приложит усилия, чтобы для этого были все необходимые условия. Ему нужен был соратник, способный мыслить и рассуждать, а не красивая кукла, что лила бы в уши сладкие речи и ублажала бы в постели. Вероятно, он был первым мужчиной, кому понравилось мое безразличие в его сторону при нашей первой встрече. Его не отталкивала моя болезнь, которую в народе нежно звали проклятьем, не напугали и слухи о том, что я связана с потусторонними созданиями и магами. Монд видел во мне подходящую партию, что станет не любовницей, но другом и опорой.

Для меня Монд тоже успел стать другом. Узнавая его больше, я лишь глубже понимала, почему девушки вешались ему на шею. Он вызывал желание довериться, подкреплял свои слова действиями. Монд был надёжным. Конечно, таким отношением он не мог не стать мне симпатичным. Однако, это чувство пускало корни в уважение, а не в любовь. В этом и была прелесть наших с ним отношений.

Ещё тогда я решила для себя - даже если я полюблю его, эти чувства не уйдут дальше моего сердца. Ведь это было одним из его условий.

Наша помолвка состоялась довольно быстро. Даже быстрее, чем я предполагала. Отец торопился, чтобы только Монд не передумал брать меня в жены. Нам с графом это было только на руку.

Однако, я все же имела неосторожность влюбиться.
Спустя пару дней нашей помолвки мы встретились в соборе. Медленно идя на расстоянии вытянутой руки мы приглушённо перешептывались, чтобы наши голоса не отражались от стен эхом. Пока он рассматривал огромные витражи я могла смотреть лишь на него. Монд захватил мои мысли без остатка. Я могла рассмотреть в его глазах сюжеты фресок, о которых он мне рассказывал в тот день. Сейчас я не могу сказать, было ли это так, или я хотела так считать, но мне казалось, что не я одна испытывала те чувства.

Думаю, учитывая обстоятельства это было неизбежно. Мои чувства были невинными, пусть и катализатором стало мое грядущее "освобождение". Можно сказать, тогда я впервые за долгое время почувствовала себя счастливой. Почувствовала хоть что-то приятное. Мне было достаточно ощущать ту мягкость и осторожность, с которыми он ко мне относился. Монд боялся причинить мне боль и говорил открыто, когда думал что мог обидеть меня, оставаясь прямолинейным, держа между нами расстояние. Трепетное уважение, что он питал ко мне. О большем я и не могла просить.

5. Край утёса

Однако, спустя неделю как я стала невестой, в поместье громом разразилась трагедия. Вернее будет сказать, таковой она была для всех. Кроме меня. Мать покончила с собой. Сбросилась с окна своей спальни, утянув с собой отца. В тот день, они как и раньше ссорились, дрались. Но в этот раз все зашло дальше. Вероятно к этому эпилогу они оба шли на протяжении всего их брака.

Меня ужаснуло лишь то, что я не ощутила практически ничего. Отец был мне противен, а мать... Я не ненавидела ее, но и не любила. Она не издевалась надо мной, как отец, но и не выступала против него. Никогда не смела перечить ему. Мать не оспаривала его методы и смотрела на меня как на причину её бед. Ведь не родись я такой, отец не избивал бы ее и не винил, что она родила неполноценное индифферентное ко всему создание.

На похоронах я не проронила ни одной слезы. Мое лицо застыло фарфоровой маской. Как любящих друг друга супругов, их иронично похоронили вместе. Эпитафии на их могильных плитах не имели ничего общего с реальностью, этот траур, наигранный людьми вокруг. Возможно, от того, насколько все было неправдоподобно, я и не испытывала ничего? Я не знала матери, не знала отца, в традиционном понятии этих слов. Я знала лишь сестру. Она не сводила с меня взгляда в тот день, словно пытаясь выжечь дыру в моей вуали. На самом деле, я даже не видела ее слез. Никогда. Как и не видела горя на ее лице.

Траур, тоска, горечь. Две дочери, беспристрастно смотрящие на охладевшие бледные тела своих родителей. Монд, приехавший на это мероприятие из уважения ко мне, видимо ожидал что я буду хотя бы немного огорчена. Что мне потребуется крепкое плечо, жилетка для слез.
Но я не нуждалась в этом. Мои мысли занимала не смерть родителей, но последствия. Неизвестность и непроглядная тьма моего будущего. С одной стороны, это развязало мне руки. Моя часть имущества перейдет ко мне, я выйду замуж и покину это место, как и хотела. С другой же, руки теперь развязаны у той, кого я опасалась даже сильнее отца.

6. Темнота

Каждый день в поместье стояла глухая тишина. Сократившееся количество прислуги опустошило коридоры. Теперь казалось, что это место заброшено. Липкое молчание липло в темных углах поместья, разрастаясь по нему как плесень. С каждым днём я ощущала нарастающую тревогу. Она бездействовала. Она ждала чего-то. Однако, дата свадьбы, условленная при жизни отца, приближалась.

Моя служанка была уволена за кражу, которой я даже не приметила. Стража сменилась. Я перестала видеть знакомые лица в поместье. Но что пугало меня сильнее - Монд перестал отвечать на мои письма. Он не приехал ни разу со дня похорон. Написав мне одно письмо, более граф не отвечал мне.

Тревога начинала сводить меня с ума. Пианино, скользящее эхом по комнате, затихало у ее дверей. Пальцы соскальзывали. Не попала в ноту. Не понимаю, почему он перестал мне отвечать? Почему замолчал? Почему хотя бы раз не навестил? Книжные строки разбегались, не оседали в мыслях. Там клубился страх.

И именно страх стал поворотом в моей тропе.

Избитая кошмарами и тревогой я вдруг подумала. Раз уж обо мне ходят слухи, почему я не могу их оправдать? Они прилипли ко мне как пиявки, я не отмоюсь от них. Так почему я не могу хотя бы обрести действительный повод для этих слухов?

Идея была, объективно, не здравая. Но и я была уже далеко не в себе. Раз обо мне болтают, как о колдунье, как о проклятой дочери, то я уж имею полное право связать себя с темной стороной. Быть может, хотя бы это подарит мне возможность наконец дать отпор сестре?

Выбор был не большой и знать наверняка что выйдет, и выйдет ли вообще, я не могла. Однако, ночь к ночи, я повторяла то, что в Завете Мерка и Тирсы каралось сожжением на костре. Я не могла позволить себе отвары, зелья или хоть какие-то амулеты кроме инквизиторских.

Однако, у меня было то, чем писались древние заклинания, чем чертились пентакли и заключались сделки. Кровь.

Но будь то мое незнание, или что-нибудь другое, на мой зов никто не пришел. Ложась спать, сама того не заметив, я стала просить богов о помощи. Всех подряд, всех о ком я читала.

7. В пучину

Как же я не догадалась об этом сразу. Она жгла письма. Мои, его. Монд приехал спустя несколько дней после похорон, но она выпроводила его, сказав что мне нездоровится. Вероятно, это произошло тогда, когда я спала днями напролет, прячась во снах от тревоги, пока она не просочилась и в них.

Три проигнорированных письма. Три письма. И он действительно исчез. Мой хрупкий карточный домик рассыпался. Монд пропал, словно и не появлялся в моей жизни. Он забрал с собой мою надежду, он вырвал все тепло, что смогло во мне зародиться и исчез.

Вместе с этими чувствами меня покинула и частичка моего и без того помутненного рассудка. Я стала пустым сосудом, безжизненным и постепенно сходящим с ума. Однако, эту пустоту вскоре заполнила копившиеся годами ненависть и гнев.

Как же мне было мерзко. Меня съедало чувство предательства, словно меня бросили. Будто я не знала, что все это было простой договоренностью. Я едва ли успела почувствовать что-то теплое, что-то настоящее, как оно ускользнуло из моих рук. Последней каплей стала новость о моем новом женихе, которого нашла моя сестра. Им стал мужчина возраста нашего отца, его друг. Отвратительный толстый мужчина, заведующий банком. Я знала лишь о том, сколь жаден он к деньгам и с какой жестокостью его коллекторы собирают долги с людей, которым не посчастливилось связаться с ним. С того момента не было и дня, чтобы по поместью эхом не разносилась наша ругань.

Отец нашел способ обрадовать меня даже из гроба. Он оставил завещание. Я не получу ни копейки. Все осталось сестре, вместе с моей душой. Отец обязал ее выдать меня замуж. И она не собиралась пускать это на самотёк.

Изо дня в день я пыталась отстоять свое право на свое тело, на свою судьбу. Плевать на наследство, я хотела иметь право хотя бы самой выбрать мужа, а уж потом разбираться что мне делать.

Конечно, ей было непривычно видеть молчаливую и тихую сестру, безразличную ко всему, в чистом гневе. И ей это не нравилось. Мне стали подавать меньше еды, перестали выпускать из поместья. Моя болезнь пожирающая силы в совокупности с голодом делала меня совсем слабой. Я сходила с ума. В конце концов, на каждый наш разговор я шла со стилетом на щиколотке. Сестра больше не стеснялась поднимать на меня руку. И это стало ещё одним переломным моментом для меня. Первая пощёчина, которую она наотмашь дала мне. Это дало мне наконец понять - нет смысла пытаться говорить с ней. Она не понимает слов, не знает сострадания. Мы просто говорили на разных языках.

Отходя ко сну мы обе запирали двери, кинжал всегда лежал у меня под подушкой. Не было ни дня, ни минуты, чтобы меня покинула тревога и дрожь. Нервное истощение делало из меня не пойми что. Я с трудом отличала сон от яви. Лишь одно я знала наверняка - каждый день, будь то сон или явь, я должна попытаться вернуть себе право на собственную жизнь. Но стоит ли говорить о том, какой слабой я была тогда? Что я могла сделать ей, девушке, которая на протяжении нескольких лет служила в армии, которая жила тренировками и фехтованием?

Стилет не раз был выбит из моей руки. Ели мы раздельно, не было и шанса подмешать ей в еду мышьяк или белладонну. Ее личная служанка пробовала все, что подавали сестре. Однако, кое-что я все таки смогла.
Во время очередной нашей ссоры я удержала стилет. Все произошло буквально за секунды. Сам факт того, что я сумела сделать это уже был для нее шоком. Мне было все равно, убью я ее или нет и было все равно, как я буду бодаться с последствиями.

Убить я ее не сумела. Но ее рука соскользнула с моей и стилет вошёл ей прямо в глаз. Я обомлела, казалось, снова покрылась холодным потом, из-за которого сестра и не смогла удержать мою руку. Никогда я не вредила никому, никогда не делала больно. Я замерла камнем, пыталась осознать факт содеянного. С логической точки зрения, учитывая мое положение, учитывая отношение ко мне, это было просто мелочью. Она заслуживала куда большей жестокости. Но я всё не могла понять, почему я должна становиться жестокой, чтобы иметь право на свое тело, на свою жизнь? Разве это справедливость? Пока я столбенела, она вырвала стилет из глаза, лезвие под давлением моих рук рассекло губу, царапнуло по ключице, когда сестра окончательно выбила кинжал из моих рук.

Ее лицо, залитое кровью. Она кричала оскорбления, зажала рукой кровоточащий глаз. Я не слышала что она мне говорила. Одной рукой она схватила меня за горло, сил отбиваться особо не было. Но в итоге я осталась жива, сестра была занята своей раной.

Из головы не выходил тот момент, когда металл пронзил ее глаз. Этот чавкающий звук, ошарашенный взгляд и крик. Как она непонимающе схватилась за лезвие голой ладонью в попытке выдернуть из глаза стилет. Почему я должна вести себя именно так, чтобы ты прекратила мешать меня с грязью? Неужели я обязательно должна стать такой же отвратительной как и ты, чтобы выбраться из твоих оков? Жестокость - единственный язык, который ты понимаешь, не так ли?

Теперь я действительно сходила с ума. Я практически не спала, практически не ела и постоянно видела кошмары, во сне и наяву. Как же отвратно мне было думать о будущем замужестве. Мне предстояло стать просто свиноматкой, бесконечно рожающей ему детей, пока он не угомонится. Этот мужчина, как я уже упоминала, имел склонность к насилию. И распространялась она не только на слуг, но и на покойных любовниц. Мне даже думать не хотелось о том, что меня ждало. Я просто хотела жить спокойной жизнью. Проводить солнечные дни за плотными шторами в библиотеке, делать вытяжки из трав и выхаживать свой крошечный сад с лечебными травами.

Может я действительно проклята? Рождённая в день, когда луна затмила солнце. Беловолосое дитя с серебряными глазами, лишённое возможности погреться в солнечных лучах.

Вероятно, достучаться до Него я могла лишь достигнув состояния психоза. Ведь на следующий же день он услышал меня.

В ту секунду, когда пентакль, словно живой, впитал мою кровь, я обомлела. Мел смешавшись с багровыми струйками крови превратился в алые лозы. Они потянулись к моим ладоням, где зияли два надреза. Прежде чем я успела пошевелиться лозы обвились вокруг рук, вонзились в порезы, превращая их в две борозды. Я резала именно ладони, потому что кожа на них быстрее регенерируется, проще будет скрыть. Однако, теперь я глубоко засомневалась в том, затянутся ли эти раны вообще. Я закусила губу до крови, лишь бы не вскрикнуть. Подавила желание взвыть от распирающей боли глухим стоном. В какой-то момент руки онемели. Мое тело било крупной дрожью, пробирало ощущением, будто кто-то копошится в плоти, иглой протягивает по венам шершавую нить. Казалось, что это тянулось часами. Затошнило, желудок сжался в спазме, то ли от моего невроза, то ли от от действия этого чертового призыва.

В этом состоянии мне хотелось наконец испустить дух, настолько это было отвратительно. Невыносимая боль обострялась в разных местах, пока не достигла сердца. Оно замерло. Не от страха. Замерло так, словно кто-то сжал его в своей руке, заставив остановиться. Затем сжал крепче, словно проверяя, будет ли оно снова пытаться биться. А после, наконец, отпустил. Плавно меня стало покидать мерзкое ощущение колючих лоз в моей плоти, они медленно возвращались к пентаклю. Но выбравшись из двух ран в моих ладонях, они остановились, обвив кисти. Я невольно выдохнула, ещё мгновение назад уверенная в том, что непременно умру в этой агонии.

Кого я ожидала увидеть? Что я собиралась говорить ему? Я не знаю. Сомневаюсь, что я вообще верила в то, что кто-то отзовётся на мой призыв.

Алые волокна стали чернеть, обретать форму, пока не прекратились в худощавые большие ладони с длинными когтистыми пальцами. Прежде чем я проследила за формирующимися руками демона, мне в нос ударил запах жжёных свечей и уксуса. Странное сочетание, которое с тех пор станет ассоциироваться у меня только с этим созданием. При своем высоком росте я ощутила себя совершенно крошечной рядом с этим огромным созданием. Ничтожной как всего лишь человек, что встретился с силой столь величественной, что волосы вставали дыбом от его ауры. Его руки были такими горячими, что оставляли на моей коже ожоги. Наверное, стоило сказать, что я уже стала жалеть о содеянном. Но настоящее сожаление придет позже.

8. Цепь

Он отнял руки от моих и прямо из моих порезов, что теперь напоминали разодранные до состояния каши раны, к его ладоням потянулись багровые цепи. Неоднозначно хмыкнув, склонил голову на бок и я подняла глаза к его лицу. Оно было закрыто маской на половину. Я видела нижнюю часть его лица: пепельная кожа, острые зубы, оголившиейся в оскале. В разрезе маски зияли два белых зрачка, что неотрывно смотрели в мои глаза.

- Аделаида, - утробно низко заговорило чудовище, - чего ты желаешь?

Эти слова, такие долгожданные, заставили сердце пропустить удар. Я так хотела услышать это от отца, от матери или сестры. Но услышала лишь пустив себе кровь и связав себя с демоном. Теперь это уже было не важно. Важно было то, чего я желала.

Раньше сестра била меня, обвиняя в пособничестве дьяволу за то, что я заступилась за служанку, когда ее клеймили ведьмой. Теперь эти обвинения хотя бы не беспочвенные. Но стало ли мне от этого легче? Нет. Мне как было мерзко, так и остаётся. От сестры, от будущего мужа, от этого демона и от себя. Я всего лишь хотела покоя, хотела мирной и спокойной жизни, разве меня можно винить в этом простом желании? Не знаю, как бы я поступила сейчас, оказавшись в тех временах. И не хочу думать об этом.

- Я желаю свободы. - все что я сумела ответить ослабшим хриплым голосом.

- Свободы... - задумчиво протянул демон, размяв шею, - Будет тебе свобода.

Потянувшись он прохрустел позвоночником, выпрямился. Демон прошел по комнате, останавливаясь у зеркала.

- У тебя есть карманное зеркальце?

Сбитая с толку я молча смотрела на него, не понимая какое это имеет значение. Я тут практически истекаю кровью, какой мне черт то зеркальца.

Он помог мне встать, подводя к зеркалу. Затем отошёл и просто...шагнул в него. Только сейчас я заметила, что в зеркалах он не отражался. Глядя на свое отражение я увидела как он касается моих плеч, чувствовала эти обжигающие лапы. Но это было лишь в зеркале.
Так же просто он вышел из зеркала, я поспешила найти карманное зеркальце.

- Понимаешь ли, голубушка, я живу в зеркалах. Мое присутствие вытягивает из тебя силы, а ты и так, видно, хлипенькая. - вздохнул он, слегка сжав мое костлявое плечо , - Теперь мы с тобой связаны и стоит тебе меня позвать - я явлюсь.

- И как мне тебя позвать?...

- По имени. Мое имя - Дэво́н. Достаточно просто прошептать и я приду. До скорой встречи, Аделаида.

Его долговязая фигура согнулась в реверансе и коснувшись моего зеркальца он испарился дымкой, провалившись в него.

Я ещё долго сидела на полу. Вытерев следы пентакля я вернула отогнутый край ковра на место. Я смотрела на свои руки. Рваные порезы не кровоточили, будто бы своими руками Дэвон прижег раны. Что будет теперь? Было ли это все взаправду? Зудящие мысли просто сменялись, но никогда не уходили. Теперь предстояло ждать дня свадьбы.
Именно в этот день я планировала возвать к Дэвону, чтобы он прервал это мероприятие до венчания. И ведь можно было бы подождать. Выйти за этого урода замуж, затем обратиться к демону и убить его, оставшись с наследством как вдова. Много чего можно было сделать иначе, но какой смысл думать об этом? Даже сейчас я бы все равно не ждала заключения брака.
Не важно, как бы я поступила сейчас. Тогда меня так терзало истощение граничащее с полной потерей рассудка, что от недосыпа и тревоги я начинала видеть галлюцинации. Мне казалось, что Монд вернулся, казалось, что сестра перестала мной помыкать, как тряпичной куклой. Как рвало сердце от видений с Мондом. Едва я стала забывать о нем в пучине других тревог, как он снова ворошил мои мысли.

Так шли дни. Они сменялись так незаметно, что я не отличала дня от ночи, яви от сна или собственного воображения. В день, когда на меня надели белую вуаль и свадебное платье я переживала лишь о том, чтобы не забыть карманное зеркальце. Вещь неприметная и обязательная для леди, в этом не было ничего подозрительно. Однако, к тому моменту меня уже месяцами колотила дрожь. Я забывала дни, забывала что делала. Хотя бы сегодня я должна справиться.

9. Затмение

Стоя у алтаря, я заливалась слезами злости. Их было не видно за вуалью, не было слышно за речью пастора. Все мое тело дрожало от желания тот же час втолкать горевшую в моей руке свечу прямо в глаз моему нерадивому жениху. Мне хотелось придушить его, чтобы не слышать как этот боров хрипит когда дышит. Сколько же ненависти во мне скопилось к тому дню.

Я ничего не знала о Дэвоне, не знала о тонкостях, да даже об условиях нашей сделки, заключённой на крови. Так я и не знала о том, что призванный мною демон разделяет мои чувства, отчасти питается ими. И ощущает он их куда ярче, чем я.
Жадный к таким вещам, не мог поступить иначе. Все свечи в храме потухли. Они зажигались в разных местах, затем вновь тухли, мерцали, позволяя лишь фрагментами видеть то, что он творил с жирным мерзким аристократом, за которого я должна была выйти. Дэво́н не позволял никому уйти. Он заставлял их смотреть, пока мой жених кричал и мучился. Мне казалось, что это длилось вечно. Я не могла представить и половины тех пыток, что он перенес. Но если спросить меня, жаль ли мне его? Нет. Мне до сих пор не жаль.

Никто не бросился спасать меня. А сестра оказалась заперта в своем же сознании, Дэвон подумал и о ней. Я не знаю что он сделал с ней, но в тот момент она была абсолютно слепа и совершенно обездвижена. И даже в таком состоянии я не увидела на ее лице отражение ее беспомощности.

Дэво́н взял плату кровью, как я уже упоминала. Платой стали все, кто были свидетелями нашего венчания. Каждая живая душа. Он наигрался всласть, а затем собор вспыхнул, словно спичка.

На следующий день по всему городу разнеслась весть о трагедии, где погибли молодожены, так и не обменявшись клятвами. Каково было мое удивление, когда я поняла, каким образом Дэво́н выполнил мою просьбу. Аделаиду Юхансенн похоронили. Все понимали, что в такой кровавой бойне не могла выжить слабая больная девушка. Многие решили, что это было платой за мое "проклятье", которым по факту являлась моя болезнь. Но это было не важно. Я не думала ни об этом, ни о последствиях заключённой с Дэвоном сделки, о которой я буду вспоминать и жалеть годами. Главное - меня похоронили заживо. Я стала живым призраком. Живым, свободным призраком.