Глава 2.
Я просыпаюсь на полу собственной комнаты, затёкшие мышцы отзываются резкой болью. Я с трудом поднимаю тяжёлую голову и оглядываюсь. Это моя комната, но я не чувствую ни любви, ни приятной атмосферы, как это бывает у других людей. Напротив стоит кровать, выбранная матерью, сразу вспоминаю, как в детстве специальный человек будил меня, как только я начинала издавать тихие посапывания, отец говорил, что я не должна доставлять неудобств хозяину, и уж тем более не вызвать у него чувства отвращения. Сейчас я сплю абсолютно бесшумно, привыкнув к чувству контроля над собой, даже во сне. Чуть левее зеркало в полный рост, также выбранное матерью, в котором я каждый день вижу ненавистное мне лицо, фигуру и одежду. Я понимаю, что спала, облокатившись на письменный стол, вот почему спина болит ещё больше, нежели чем обычно после ударов плетью. Стол, единственная вещь, которую я выбрала сама, и поэтому проводить время за ним нравиться мне чуть больше. Я провожу кончиками пальцев по резному дереву, желая хоть что-то почувствать, но быстро разочаровываюст в этой затее. Солнце обычно обходит моё окно стороной, но сегодня его лучи силятся осветить хотя бы небольшой уголок темной комнаты. Зо окном весна, которую я так не люблю, каждый год весь мир оживает и начинает новую жизнь, но только не я, моя душа продолжает оставаться вещью, которую бросают из стороны в сторону и топчут без сожалений. Поэтому птицы, когда-то забавлявшие меня своим щебетанием, теперь лишь напоминают о несчастной судьбе.
-Госпожа Лилиан,-стук в дверь препывает мои размышления,-явитесь к отцу не более чем через 10 минут.
Я молчу, а служанка уходит, зная, что я её слашала. У нас в доме не так много слуг, и они редко меняются, так как отец достойно им платит, поэтому все уже знают мою реакцию на такие сообщения. Это что-то новенькое, меня и раньше звали так к отцу, но он дал больше минут на сборы, чем обычно, намекая на то, чтобы я оделась подобающе. Что ж, я не могу просто остаться сидеть на полу, ведь мать может заявиться в мою комнату и начать подбирать мне платье по своему вкусу. Я морщусь, так как совершенно не понимаю её любви к вычурным вещам, в которые она всегда стремиться меня одеть. Подходя к шкафу, раскрываю дверцы и вижу на вешалках одни платья, мать опять выбросила (а может сожгла) все мои штаны, которые я так люблю носить. Но я ничего не могу сделать, ведь они делают как лучше, строя мне судьбу, тем более за любую нотку недовольства в моем голосе я рискую получить ещё 10 ударов или чего похуже.
Решаю надеть бледно розовое платье, нравящееся матери, и вызывающее ухмылку с одобрением отца. Платье не слишком длинное, скрывающее коленные чашечки, его подол из-за подьюбника кажется довольно пышным. Белые кружева, обрамляющие рукава-фонарики и довольно большой вырез, придают платью изящества. Талия выглядит нездорово тонкой, но я этого не замечаю, смотря на своё измученное лицо, придется нанести макияж, чтобы хотя бы походить на живую девушку. Это действие не приносит мне удовольствия, как и лёгкое подкручивание моих темно-русых локонов. Ещё раз смотря в зеркало, заключаю, что можно показаться перед отцом, выхожу из комнаты и направляюсь в главный зал, так как по утрам мужчина всегда находится там. До зала идти примерно 2 минуты, так как моя комната отдалена больше всего от общего пространства. Я замедляюсь, понимая, что 10 минут ещё не прошли и быстрым взглядом окидываю коридор нашего поместья, оно не очень обширное и почти ничем не украшено, свечи стоят очень редко и почти не освещают темного убранства коридора.
С самого младенчества, когда родители разочаровались в том факте, что у них родился не сын, который в дальнейшем должен бы стать наследником, они решили мою судьбу вдоль и поперек. Мне предстояло выучить все существующие правила этикета, грамоту, игру на разных инструментах, чтение, искусство танца и прислуживания мужчине. Этим я занималась с 4 лет, под чутким надзором учителей, всё время от рассвета до заката, лишь иногда выходя в свет, только для того, чтобы общество могло отметить мою красоту. Если же отцу или матери что-либо не нравилось, будь то ошибка в ноте или нотка недовольства в голосе, они избивали меня, иногда до полусмерти. Но я привыкла.. привыкла к тому, что каждая моя ошибка будет жестоко наказываться, и я не имею права сделать что-то по своей воли.
Я вдруг поняла, что вспоминая участь своей жизни, уже 30 секунд стою у двери в зал, не решаясь открыть её. Меня начинает охватывать чувство паники: "Я опять сделала что-то не то? Что-то уронила или сказала вчера, или они заметили, что я заснула в платье и помяла его? Меня опять изобтют?" Я лишь надеюсь, что там не будет находиться сразу трое: отец, мать и брат, потому что когда они начинают бить меня вместе, это доходит до того, что я задыхаюсь от боли, а кровь течет струйкой из-за рта, стекая по алым губам.
Щелчок дверной ручки, это я нажала на неё? Нет! я не хотела этого. Но делать шаг назад уже слишком поздно, я открываю дверь, и опустив голову, медленно переступаю пороги бесшумно закрываю за собой.