Глава 4

Иннокентий сжал пальцы вокруг пакета с печеньем и стиснул зубы. Эмаль заскрипела. Марк поставил перед хозяином чашку чая.
- А что говорит полиция?
- А что они могут сказать? – Иннокентий положил на столик пакет и трясущимися пальцами поднял чашку. – Ищем, говорят. А толку от этого, если с ней уже что-нибудь случилось?
- Не накручивайте себя. Она просто ночевала у подруг.
- Я уже обзвонил всех ее друзей. Никто ее не видел. Я боюсь, что с ней могло что-то случиться.
- Больницы?
- И морги, – кивнул Иннокентий. – Я это уже проходил. Я даже звонил в университет, мне сказали, что ее не было на занятиях с того дня, как она сбежала.
Мужчина поставил чай на стол, так и не сделав ни одного глотка. Марк поднял пакет с печеньем со стола и положил ближе к Иннокентию. Художник сцепил пальцы в замок и поднес их к губам.
Они замолчали. Иннокентий поглядывал на часы, будто ждал чего-то. Но ждать было уже нечего. Марк поднял пульт и включил телевизор. Он всегда включал мультики, когда хозяин чувствовал себя не очень. Это помогало отвлечься.
Включился новостной канал. Марк быстро переключил на мультики, но Иннокентий попросил включить обратно.
Там была Дана. Такая же, как две недели назад, когда еще жила под отцовским крылом. Голос тот же – ничто не заставило бы его измениться. То же лицо и та же улыбка, но слова и их манера складываться в предложения была совсем от другого человека. Она сказала, что ее зовут Алевтина. А еще она сказала, что ей 95.
- Я – первый человек, которому удачно пересадили сознание, – сказала она. – Это специальная операция, которая позволит парализованным и больным людям получить шанс на нормальную жизнь. Мое тело было изъедено болезнями, глаза были почти слепы, я не вставала с кровати, потому что мои ноги были слишком слабы. Теперь мое тело молодо, но в нем сознание старухи, которая помнит, каково это, когда ты не можешь пошевелить ногой, потому что из-за артрита это стало невыносимо больно. Когда я узнала о том, что я могу снова стать молодой и здоровой, я поняла, что готова отдать все для этого. Мне было тяжело передвигаться, так что меня перевозили в машине скорой помощи на кушетке. Когда меня привезли, сразу уложили на стол. Я даже ничего не почувствовала. Я поняла, что я стала уплывать куда-то, на секунду мое тело онемело, будто я умерла, но после я снова смогла двигаться. Когда я открыла глаза, я поняла, что в них больше нет белых пятен, и что я вижу все так, будто мне снова двадцать. Это было настоящее чудо. Я наконец смогла встать на ноги и...
Экран телевизора погас. Иннокентий не поднимал головы с ладоней.
- Извините, - сказал Марк и положил пульт на столик. – Вам что-нибудь принести?
- Кофе. И себя. Жду в мастерской.
Иннокентий поднялся и с опущенной головой вышел из гостиной.
***
- Итак, на прошлых занятиях мы разбирали построение портрета по фотографии, - Иннокентий вывесил чистый лист на доску и бросил взгляд на фотографию Даны на столе. – Сегодня я поставлю натюрморт и объясню все на пальцах.
Он вернулся к столу, перевернул фотографию Даны лицом вниз и записал на листе тему занятия и номер группы.
- За все то время, что я занимаюсь рисованием, натюрморт – это самое простое, с чем я сталкивался. Поэтому я решил сначала дать вам азы портрета, чтобы натюрморт не показался вам таким сложным. Так вот...
Иннокентий вынес стул с тканями и стоящим на них кувшином. Рядом он поставил граненый стакан. На лист он тут же перенес схематичный набросок натюрморта.
- Натюрморт – это самое простое, что есть в рисовании. Любой предмет можно разбить на простые фигуры, из которых после вырисовывается все остальное. Например, кувшин – это круг, прямоугольник и трапеция. Стакан – это прямоугольник или тоже трапеция, зависит от того, какой он формы. Этот, например, прямоугольник. Драпировки разбиваются по форме на треугольники и четырехугольники.
- На словах просто.
- На деле еще проще, - кивнул Иннокентий. – После того как вы разметили и подогнали все по размерам, вам по сути больше ничего и не нужно. Осталось только детализировать и верно нанести тени. Для этого достаточно смотреть на натюрморт.
Иннокентий быстро обрисовал граненый стакан, схематично разметил тени, заштриховал и нарисовал тень.
- Это просто. Попробуйте.
Мужчина отложил карандаш и стал прохаживаться между учениками, наблюдая за ними и изредка что-то подсказывая.
- В целом, тема не сложная, я так и думал, что на это не потребуется много времени. Так что предлагаю выпить чай, еще немного порисовать и быть свободными.
В кабинете висела тишина. Иннокентий сел за стол и сжался над фотографией дочери. У него не было для нее рамки, как у всех нормальных отцов в фильмах. У него была только фотография, которую он принес для примера на уроке по портрету. Сделав еще глоток чая, он услышал, как к нему обращаются. Он поднял голову.
- Вы слышали об удачной пересадке сознания? Был репортаж по телевизору...
Иннокентий опустил голову. Он поднял фотографию.
- Это моя дочь. И мне уже все сообщили, что видели ее по телевизору. Даже полиция. И да, я знаю об этом. И крайне это не одобряю.
- Но девочка доказала, что вернуть старикам молодость – не невозможно.
- Я бы предпочел, чтобы это доказал кто-нибудь другой. Вы бы сильно обрадовались, если бы ваша дочь пошла на такой шаг без вашего ведома? Если бы вы две недели не знали, где она находится, а потом она бы по телевизору заявила, что она другой человек?
- Наверное, вы были с ней слишком строги, раз она убежала из дома.
- Возможно. Но это лишь оттого, что я слишком хорошо ее знал: я знал, что она может пойти на такое. К тому же, она мой единственный ребенок, и я не хотел потерять все, для чего я работал все те годы, что я прожил. И я считаю, что никто не должен лишаться того, ради чего работал всю свою жизнь. И, тем более, отдавать это алчному старику, который проработал до пенсии, а когда ноги отказали, пересел в молодуху, потому что захотелось.
- Что вы имеете в виду?
- Я имею в виду, что моя единственная дочь, ради которой я пахал всю жизнь, умерла. А завести другую я не имею ни желания, ни возможности. К тому же, дети, не прожившие и тридцати лет, не должны отдавать свою жизнь тем, кто уже достаточно пожил, но, в силу глупости, не смог грамотно распределить свое время. Почему кто-то должен жертвовать собой, чтобы какой-то старик получил то, что хотел? Все-таки, нам всем было дано поровну при рождении, так пусть поровну и достается. Если она должна была умереть в девяноста, так пусть и умрет в девяноста, а не получает молодость – не просто так – ценой жизни другого человека!
- Но она сама того пожелала.
- Это не важно. Обычно когда подростки не хотят жить, они прыгают с крыши. Пусть так и будет. Если какой-то дурачок решил покончить с жизнью, пусть его тело не достанется никому, кроме земли, а душа – никому, кроме Бога, если таковой имеется. Разговор окончен. Занятие тоже.
***
Марк стер пыль с письменного стола и стряхнул ее с ладони. Огляделся и сел за стол. На стене напротив были оставлены ее фотографии, которые она сама повесила. Иннокентий велел ничего не убирать. Только стирать пыль, когда она появится. Он приходил сюда после работы. На фотографии она улыбалась.
Марк, улыбнись.
Он улыбнулся. Дана говорила, у него не очень получается. Он протянул руку к фотографии и ткнул пальцем в ее маленькое. Провел вниз по ее щеке и убрал руку.
В ящике стола лежали ее старые рисунки. Тогда она еще хотела быть похожей на отца. А потом в ее жизни появился университет. Марк достал папку с рисунками и стряхнул с нее пыль. Он не был уверен, что кто-то трогал ее после того, как Дана закончила с рисованием.
Маленькие рисунки были не так плохи. Даже хороши. Иннокентий всегда оценивал ее талант и даже предлагал ей поступать в художественный. Но было то, что захватывало ее сильнее, чем рисование. И она выбрала биологию.
Марк просмотрел рисунки Даны, сложил их в папку и убрал на место.
Постель была убрана. Она застелила кровать перед тем, как уйти. Окно – как и было – раскрыто только наполовину. Розовая шторка так и висела собранной, как ее бросила Дана. Ей нравились эти шторы. Ей нравился розовый. Разрисованные обои вначале были розовые. У нее была розовая одежда. Когда она уходила, на ней была розовая джинсовая курточка.
Марк поднялся и сел на кровать. Мягкая. Иннокентий делал все для дочери. Ее мать сбежала с юристом, когда Дане едва исполнилось три. Сбежала в спешке, даже не оформила развод, так что фактически они еще в браке. С тех пор от нее ни слуху, ни духу. Отец делал все, чтобы Дана выросла без комплекса «отсутствия одного родителя», как его называл Иннокентий. Иногда он был немного прямолинеен и жестк, но это только потому, что боялся потерять дочь. Кроме нее у него никого не было: ни жены, ни родителей. Поэтому он отчаянно пытался сберечь то, что было ему дорого. Иногда прибегая не к самым педагогичным мерам.
- Хотел уберечь, и не смог.
Марк вздрогнул, когда Иннокентий сел рядом с ним на кровать.
- Не знаю, для чего теперь жить. Не знаешь?
Марк помолчал.
- У вас есть ученики.
- Да что мне эти ученики? Каждые полгода-год новые, что мне с них взять?
Снова повисло молчание.
- Может взять ребенка из детского дома? – предложил Марк.
- Не думаю, что хочу пытаться заткнуть эту дыру простой заменой. К тому же, родную дочь я никем заменить не смогу.
Марк поднял взгляд к потолку. Люстра уже покрылась паутиной. Дана любила пауков. У нее был паук, но он умер вскоре после того, как пришел Марк. Она долго плакала. И тоже не хотела взять другого.
- Тяжело терять то, что любишь?
Иннокентий кивнул.
- Тяжелее, чем ты можешь себе представить, – Иннокентий вздохнул. – Скучаешь по ней?
- Я зашел пыль протереть, - соврал андроид.
Иннокентий улыбнулся, поднялся с кровати и вышел.
***
- Еще чаю, Люба? – спросила Нина Илинишна, готовясь подняться из-за стола.
- Нет-нет, не нужно.
Алексей Гаврилович, муж Нины, перелистнул страницу бумажный газеты, которые сейчас не пользовались особой популярностью, и, вздохнув, встряхнул шуршащие листы. Старый добрый позабытый новейшим миром звук.
- Что пишут? – поинтересовался Юрий Виссарионович, муж Любови Александровны и хороший друг Алексея Гавриловича. Они вместе учились в школе и институте. Несмотря на один возраст, Юрий выглядел гораздо хуже своего друга: весь больной, осунувшийся и будто уставший от самого своего существования. В то время как Алексей не был таким больным и сохранял остатки былой активности, которой с ним делилась еще молодая жена. Нине Илинишне было около 85, она была очень энергичной и выглядела еще весьма молодо, что положительно сказывалось на ее здоровье. Они с мужем часто выбирались за границу, часто гуляли, занимались спортом и в целом вели активный образ жизни. Любовь Александровна же, напротив, вымотала все силы своего уставшего мужа Юры. У нее несколько лет назад отказали ноги из-за болезни, и теперь она могла передвигаться только на коляске. Ее передвижением полностью занимался ее муж.
- Пересадка сознания, – без особого интереса к теме ответил Алексей и снова встряхнул газету, чтобы услышать старый позабытый звук шуршащей газеты. – Сейчас все издания просто галдят об этой теме, не затыкаясь.
- А что такого случилось? – поинтересовался Юрий Виссарионович. Он не следил за новостями и вообще не знал о последних новинках в мире технологий. Он, пожалуй, был еще большим скептиком, нежели Иннокентий Петрович.
- Пожилая женщина пересадила свое сознание в молоденькое тело, – ответила Любовь Александровна, поглаживая колеса на своей коляске. Она интересовалась этой темой и читала все научные журналы, хоть и ни слова в них не понимала. – Я смотрела новостной эфир по телевизору, эта дамочка рассказывала о том, как хорошо снова стать молодой.
- Я тоже смотрел, – раздраженно буркнул Алексей Гаврилович. Ему явно не понравился тот счастливый тон, с которым об этом рассказывала Любовь Александровна. – Мне кажется, то, что сделала с собой и этой бедной девочкой эта безжалостная эгоистичная старуха, - просто отвратительно и недопустимо.
- Почему же недопустимо, Алексей? – искренно удивилась Любовь Александровна. – Это же второй шанс для таких, как мы! Для старых и беспомощных на новую жизнь, которую можно потратить на что угодно.
- Да, но почему ради твоей «новой жизни» должен умереть тот, у кого не было и «первой жизни»? – с нарастающей в груди злостью говорил Алексей Гаврилович, складывая газету. Сложив ее до альбомного формата, он бросил ее на стол.
- Нет ничего плохого в том, что они использовали тело девочки, которая сама пожелала умереть.
- Ты понимаешь, что она молодая? – спросила Нина Илинишна, раздраженно размахивая тряпкой, которой вытирала стаканы. – Она, может быть, сегодня захотела умереть, а завтра ей уже расхотелось и она жила бы в свое удовольствие.
- Жизнь дается только один раз! – агрессивно зарычал Алексей Гаврилович. – И это только твоя проблема, что ты потратила ее на учебу, работу и что-то еще, не заслуживающее твоего внимания. Нельзя отбирать жизнь у человека ради осуществления своих желаний. Свои желания ты должна удовлетворять в отведенное тебе время, а не в то время, которое ты безжалостно отобрала у маленькой девочки.
- Но ведь это действительно шанс для нас пожить, наконец, нормально, – стояла на своем Любовь Александровна, все смотря на свои исхудавшие ноги, которые стали похожи на сухие палки, воткнутые в ее тело. – Это шанс для таких, как я, безногих и ослабших, на вторую молодость...
- Ты понимаешь, что, получая твою эту «вторую молодость», ты отбираешь первую молодость у еще не нюхавших жизнь детей?
Повисло напряженное молчание. Юрий Виссарионович молчал, наблюдая за женой и другом, пытающимися переспорить друг друга глазами. С одной стороны, он поддерживал Алексея. Нельзя убивать детей ради своей выгоды, даже если после этого тебя не посадят. Но с другой стороны, ему симпатизировала и позиция жены: можно потратить полученную молодость на путешествия по миру, развлечение и все остальное, на что не было времени в молодости. Он смотрел в чашку с недопитым остывшим во время горячего спора чаем и думал о своем. Он думал о том, каково это вообще, умирать. И почему все люди этого так боятся. Ведь та женщина пошла на пересадку только из-за страха смерти. Что там, по ту сторону? Ад или рай? Или что-то более сложное, до чего не смог бы додуматься человеческий мозг? Или же просто ничего? Бесконечная пустота и тьма, не несущая в себе ни боли, ни страданий? Одно сплошное ничто, хранящее в себе огромное количество умерших душ?
- А ты что скажешь? – спросил Алексей, толкнув друга в плечо, чтобы отвлечь его от своих мыслей. Юрий поднял голову и огляделся. Он упустил важный момент, когда все шесть, пусть уже плохо видящих, глаз устремились на него. В этот момент нужно было перестать думать и ответить что-нибудь. Он задумался и вздохнул, почесывая лысую макушку.
- Я думаю... - издалека начал он, но после решил перейти сразу к сути. – Что нельзя убивать людей. Никаких.
Жена кинула на него презрительный взгляд и, скрестив руки на груди и фыркнув, отвернулась от него.
- Потому что за этим всегда следует наказание, – закончил свою мысль Юрий. – Но с другой стороны... Если этот человек подписал бумаги, что он не против прекращения своей жизни ради жизни другого... Он дурак, конечно, но это его проблема. То его смерть полностью на совести врача, который согласился делать пересадку, которая сама по себе должна быть вне закона, и на совести старика в молодом теле. Это убийство и я считаю, что такую практику нужно запретить, пока есть возможность.
- То есть, ты против? - обиженно фыркнула Любовь Александровна, тряхнув седыми волосами, собранными в тугой худосочный пучок на затылке. – Но мы же с тобой можем полмира объездить, если сделаем пересадку...
- Я не буду делать пересадку, – твердо сказал Юрий, глянув на жену, и стал продолжать говорить. – Потому что я не хочу, чтобы ради меня, старого, дряхлого, чахоточного и никому не нужного, лишался жизни молодой, перспективный и мечтательный человек. Не хочу. – твердо повторил он, снова глядя на жену. – Чтобы ради меня кто-то умирал. Молодость, как верно подметил Леша, дается один раз, и нужно потратить ее так, чтобы не о чем было жалеть в старости. И, тем более, чтобы не приходили в голову эти глупые мысли про омоложение, – он откинулся на спинку стула и сделал глоток холодного чая. – Нина, сделай еще чаю, пожалуйста. Так вот. А другие пусть делают с собой что хотят. Жизни молодежи на их испорченной эгоистичной совести, а мне проблем и без того хватает. Я все равно скоро умру.
- Ты посмотри на него! – всплеснула руками Нина Илинишна, заваривая еще чая. – Он тут помирать собрался! Леш, ну ты посмотри на него! Еще молодой, куда тебе?
- Нин, мне уже за девяносто, я уж сам забыл, сколько мне, – приложил ладонь к груди Юрий. Любовь Александровна на это тихо буркнула, что ее мужу 93, но никто не услышал. – А ты «молодой-молодой»! Я вон весь лысею!
- Ты меня видел? – погладил лысую голову Алексей Гаврилович, и мужчины рассмеялись.
- А в кого эта женщина пересадила себя? – спросила Нина Илинишна. До этого ее никогда не интересовал этот вопрос, да и во время эфира имя она не запомнила.
- В Дану Ривман, если я правильно помню, – сказала Любовь Александровна. – Красивая, конечно, девчонка была. Не дай бог, она такое тело испортит.
- Да, в нее, – уже больше грустно, чем раздраженно согласился Алексей Гаврилович. – Она дочка нашего руководителя в секции рисования.
- А, ты же у нас извращаешься на старости лет, – вспомнил Юрий Виссарионович. – Рисуешь потихоньку?
- Ну так... - ответил Алексей и устало выдохнул. – После эфира его картины как-то махом стали продаваться, и он устроился руководителем в секцию рисования. Оно и понятно: дочка умерла, а свободное время, которое он проводил с ней, и пустоту в старом сердце нужно чем-то заполнять.
- А сколько ему?
- Чуть больше шестидесяти. К нему в основном ходят такие же старики, как я, которым на пенсии заняться нечем. – Алексей сделал глоток чая. – Он нам много про нее рассказывал. Как она маленькая была, потом как танцами недолго занималась. А потом в науку подалась. Так ради науки и умерла. Он рассказывал еще, что она была очень жизнерадостная. Не верит он, что она могла подписать эти все бумаги на добровольную смерть.
- Она же молодая была. Может, от какого потрясения сильного, – предположила Нина, ставя перед гостями еще по кружке чая.
- Иннокентий Петрович, это отец ее, говорил, что они поссорились накануне ее пропажи, – Алексей Гаврилович задумался. – Когда пошли первые предположения про пересадку сознания, он запретил ей вообще больше этим заниматься. Она сильно обиделась и сбежала ночью. А через три недели этот эфир по телевизору.
- Господи, боже мой... - Нина Илинишна схватилась за сердце. – Равзе можно так вообще с людьми-то поступать? Это законно вообще?
- Вот я и говорю... - протянул Юрий, сделав поучительный жест пальцем. – Запретить надо эту бурду. Где это видано, чтобы ради стариков каких работоспособное население губить! А ведь этот старик омолодившийся, ты думаешь, он будет работать и налоги платить? Нет. Он же отработал и теперь на законной пенсии. Итого одним налогоплательщиком меньше. А если все начнут этим заниматься? С чего людям пенсию платить, если каждый второй молодой человек – старик на пенсии? Государство так совсем разорится и будем потом корить себя, что раньше эту ерунду не отменили. Ладно бы они омолодились и работать шли, но нет же. Кому оно надо – тратить вторую молодость на работу? Совсем идиоты, что ли? Нет, они будут путешествовать, просто сидеть, но никогда не пойдут работать. Они ж на пенсии! И что делать потом? Вся страна из неработающих молодых стариков состоять будет. И как жить тогда? Только если из страны уезжать в более цивилизованное место, где прогресс еще не дошел до такого. Или дошел, но от этого вовремя отказались.
- Слушай... - протянул Алексей, явно намереваясь предложить другу что-то серьезное. – А иди в президенты.
- Ой, ну это все нахрен, эту политику вашу, – отмахнулся мужчина.
- А что? С таким президентом мы точно не пропадем.
- Я старый, – напомнил другу Юрий. – И историю знать надо. А я в школе ее никогда не учил.
- Жаль, – расстроился Алексей и сделал глоток чая. – С таким президентом мы бы точно не пропали. Промял бы мозги всей думе.
- Я бы эту думу всю уволил к чертям собачьим, взял бы каких-нибудь молодых, перспективных и адекватных ребят и так бы по нашей стране проехался...
Повисло напряженное молчание.
- Это, возможно, прозвучит очень глупо... - Нина Илинишна почесала переносицу. – Но я думаю, что тебе, Юра, стоит сделать пересадку, чтобы сделать пересадку незаконной.
- Я, на самом деле, тоже об этом подумал, - признался мужчина. – А потом решил, что ну это все к черту. Молодеть, в президенты подаваться. А вдруг еще и не получится? Там же все одно и то же.
- На самом деле, я не думаю, что государству это страсть как выгодно, – признался Алексей. – Все вот эти пересадки. Юра правильно сказал, действительно молодого населения станет дико мало. Либо будут огромные налоги, либо эту конторку мигом прикроют. Ну, либо помолодевших стариков заставят работать.
- Перспективы не радужные, – согласилась Нина.
- Думаю, государство это так просто не оставит, – Юрий залпом допил чай и поднялся из-за стола. – Мы, наверное, покатим домой потихоньку.
- Заходите, если что, – добродушно улыбнулась Нина, наблюдая, как Юрий выкатывает надувшуюся Любовь Александровну из квартиры.