Интерлюдия
Через две недели дела обоих пошли в гору.
Дана-Алевтина стала давать огромное количество интервью, рассказывать о своих ощущениях в процессе пересадки, о своих ощущениях сейчас. Больше она раскрывала свои мысли. Однажды во время интервью у нее спросили, не жалко ли ей девочку, которую пришлось убить ради собственного процветания.
- Она сама пожелала умереть, – ответила на это Алевтина. – Она написала и подписала все нужные бумаги и самовольно легла под аппарат. Согласитесь, уж лучше умереть ради науки, чем получить отказ из гуманных побуждений, а потом найти ее с проломленной головой и выпавшими кишками в луже крови под окнами собственной квартиры.
После этого ей стали чаще задавать вопросы про Дану. Общались ли вы до пересадки? «Конечно, но это длилось недолго, так как тогда я не могла проводить длительные сеансы общения с кем-либо. Она показалась мне приятной, так что мне даже лестно, что она согласилась отдать мне свое тело». Не жалеете ли вы о том, что ради вас убили человека, о котором вы сами очень лестно отзываетесь? Она ведь могла прожить длинную и счастливую жизнь. «Есть бумаги, подтверждающие ее согласие на это. Я бы не смогла повлиять на нее, даже если бы мне очень этого хотелось».
Иннокентий, наконец, нашел своих клиентов. Работы, написанные под впечатлением от смерти Даны, мрачные, темные, бездонные, непонятные и страшные, такие же, как их автор, расходились как горячие пирожки. Счастья Ривману это не прибавило. Никакие деньги не могли вернуть ему дочь. Он стал чаще выходить из дома, гулять с собакой (которую он купил, когда Дана умерла), гулять в одиночку, иногда гулять с Марком, сидеть на скамейке, читать бумажные книги, которые сейчас в дефиците, и посещать разные мероприятия. Все это было предложено Марком для снижения стресса. Иннокентий постоянно находился в доме, в котором каждая первая вещь напоминала о Дане и, соответственно, о том, что ее не вернуть. Чтобы как-то вывести хозяина из посттравматического стресса, Марк выходил с Иннокентием на прогулки все чаще. Вскоре в работах стали появляться маленькие проблески мимолетной радости, иногда счастья и совсем редко – надежды.
Он больше не верил, не надеялся, не любил. Его единственная дочь была жестоко убита, а убийцы расхаживают по улицам так, будто ничего не было. А общественность поощряет такое поведение. Иннокентию было все равно, что Дана подписала согласия на свою смерть и использование тела для опытов. Он по-прежнему считал, что врачи не имеют право трогать человеческую жизнь, даже если на то есть все основания. Задача врачей – спасать жизни, но не спасать жизни стариков, уничтожая при этом жизни молодых. Старики должны умирать, уступать место молодым, а не использовать молодежь как куски мяса для своих сознаний, чтобы быть «бессмертными и вечно молодыми». Почему старики имеют право на жизнь больше, чем двадцатилетние и тридцатилетние? Ведь все это выглядит именно так.
Если человеку больше девяноста или восьмидесяти, его сознание могут просто взять и пересадить в тело молодого человека, у которого были свои мечты, планы, возможно, любовь. Почему старикам, которые должны умирать, даруют второй шанс, убивая невинных детей, которые еще даже первого шанса не израсходовали? Дана мечтала стать доктором наук и спасать жизни людей, пускай эта мечта и не очень устраивала ее отца, но это была мечта. Мечта, которая теперь никогда не сбудется. Наверное, через пару лет можно будет открывать что-то вроде «Кладбища несбывшихся надежд», ставить туда плиты и надгробия с именами детей, чьи тела были использованы для «омолаживания» стариков, и писать мелким шрифтом его мечты и надежды, которым уже не суждено сбыться. Чтобы хоть какая-то память в этом мире осталась о них. О людях, у которых был шанс прожить счастливую жизнь, но его у них отобрали.