Предновогодье. Внутренние связи

В при­ем­ной де­кана­та, по­хожей на уз­кий пе­нал с та­ким же уз­ким как бой­ни­ца ок­ном, из-за не­дос­татка све­та бы­ло сум­рачно и не­уют­но, и не бы­ло ни­кого, кро­ме ме­ня. Зак­рыв за со­бою дверь, я ока­залась от­ре­зан­ной от тол­пы — бе­га­ющей, хо­дящей и но­сящей­ся по ко­ридо­ру во всех нап­равле­ни­ях. Единс­твен­ное дос­то­инс­тво глу­хоты сос­то­яло в том, что она от­го­роди­ла ме­ня от ору­щих го­лосов, вы­рывав­шихся из лу­женых сту­ден­ческих гло­ток, ина­че бы бед­ные уши от­сохли окон­ча­тель­но.

По­это­му, усев­шись на не­боль­шом дер­ма­тино­вом ди­ван­чи­ке с за­сален­ны­ми под­ло­кот­ни­ками, я при­гото­вилась ждать, од­новре­мен­но прис­лу­шива­ясь к ощу­щени­ям в ор­га­низ­ме. Вро­де бы кос­ти це­лы, обош­лось без пе­рело­мов и рас­тя­жений. В пра­вом ухе звон прек­ра­тил­ся, а вот ле­вое ухо ос­та­валось за­ложен­ным, слов­но в не­го на­пиха­ли ва­ты.

Из при­ем­ной ве­ла дру­гая зас­ко­руз­лая дверь с таб­личкой, на ко­торой стро­гим уче­ничес­ким кур­си­вом зна­чилось: "Г.Г. Сто­пят­надца­тый". Пред­по­лага­лось, что за этой пос­ледней прег­ра­дой и на­ходи­лась оби­тель де­кана фа­куль­те­та не­мате­ри­аль­ной ви­сори­ки. Мо­его бу­дуще­го пок­ро­вите­ля.

В па­мяти всплы­ли пос­ледние нас­тавле­ния от­ца пе­ред мо­им отъ­ез­дом. Ро­дитель пре­бывал в пло­хом нас­тро­ении и охот­но из­ли­вал желчь. Вру­чая па­кет с до­кумен­та­ми, он през­ри­тель­но об­ро­нил:

— Пос­та­рай­ся про­дер­жать­ся в ин­сти­туте хо­тя бы до кон­ца учеб­но­го го­да, ина­че мне не хва­тит тер­пе­ния и же­лания вы­тас­ки­вать те­бя из раз­личных неп­ри­ят­ностей. Всё ча­ще ду­маю, что сле­дова­ло дав­но из­ба­вить­ся от те­бя раз и нав­сегда, чем тя­нуть яр­мо на шее.

При­вык­ши к про­яв­ле­ни­ям го­рячей оте­чес­кой "люб­ви", я про­мол­ча­ла в от­вет на от­кро­вен­ное приз­на­ние па­поч­ки. Пла­кать не со­бира­лась, бро­сать­ся на шею с про­щаль­ны­ми объ­яти­ями — то­же. По­тому что не при­уче­на. От­ца же нер­ви­рова­ло во мне всё — на­чиная от не­понят­ных гряз­но-пе­пель­ных во­лос и за­кан­чи­вая пят­ка­ми. Да­же рав­но­душ­ное мол­ча­ние вы­зыва­ло глу­хое раз­дра­жение ро­дите­ля.

— В ин­сти­туте пер­вым де­лом об­ра­тишь­ся к Ген­ри­ху Ген­ри­хови­чу Сто­пят­надца­тому, — по­яс­нил отец и крат­ко рас­пи­сал че­лове­ка, ко­торо­му от­во­дилась не­мало­важ­ная роль в мо­ей судь­бе. — Мол­чишь? Ну, мол­чи, мол­чи. Вни­кай, бес­то­лочь ка­тор­жан­ская. До­гово­рен­ность с ад­ми­нис­тра­ци­ей дос­тигну­та, но вза­мен за ус­лу­гу приш­лось объ­яс­нить при­чину пе­рево­да, — па­пень­ка в упор пос­мотрел на ме­ня. — По­это­му Сто­пят­надца­тый в кур­се тво­их дел. Уч­ти, ес­ли на­мек­нешь или, не дай бог, ляп­нешь о на­шем родс­тве — ли­шу язы­ка, не за­думы­ва­ясь.

Я, мол­ча, кив­ну­ла. В кон­це кон­цов, на­до­ели уг­ро­зы ху­же горь­кой редь­ки. Ведь зна­ет, что не со­бира­юсь лиш­ний раз от­кро­вен­ни­чать и рас­ска­зывать о на­личии за­бот­ли­вого родс­твен­ни­ка.

Од­на­ко ж, мож­но ос­та­вить сог­ре­ва­ющие теп­лом вос­по­мина­ния и на по­том. Сек­ре­тар­ша всё не по­яв­ля­лась, из-за две­ри де­кана не до­носи­лось ни зву­ка. Вы­мер, что ли, фа­куль­тет не­мате­ри­ал­ки? Же­лудок за­ур­чал тре­бова­тель­но, в ухе стрель­ну­ло, и я по­кор­но от­ки­нулась на спин­ку ди­вана.

Тер­пе­ния мне не за­нимать. Тер­петь умею бес­ко­неч­но, по­тому что то­же при­уче­на. Ду­маю, я мог­ла бы по­гор­дить­ся тем, что не­воль­но во мне взрас­ти­ли та­кую хо­рошую чер­ту ха­рак­те­ра как тер­пе­ливость. Но в жиз­ни она при­годи­лась лишь дваж­ды в хо­рошем смыс­ле это­го сло­ва. В пер­вый раз, ког­да мне ус­тро­или "тем­нушку" в ин­терна­те, ку­да отец оп­ре­делил пос­ле смер­ти тет­ки. О вто­ром ра­зе да­же вспо­минать не хо­чет­ся, не то что го­ворить.

Ау, да есть здесь кто-ни­будь жи­вой?

От­ве­чая на мыс­ленный вопль, из-за две­ри де­кана раз­дался гром­кий муж­ской чих. Уме­ют же лю­ди чи­хать — с чувс­твом, с тол­ком, с ап­пе­титом. С тру­дом удер­жавшись, что­бы не бро­сить­ся в оби­тель Г.Г. Сто­пят­надца­того и по­желать чих­нувше­му обя­затель­но­го в по­доб­ных слу­ча­ях здо­ровья, я за­мета­лась по при­ем­ной. Не­дол­го по­раз­ры­валась меж­ду при­рож­денной веж­ли­востью и чувс­твом при­об­ре­тен­но­го без­разли­чия, пос­ле че­го роб­ко пос­ту­чала.

— Да-да, вой­ди­те, — раз­дался из-за две­ри зыч­ный гром­кий бас.

Ка­бинет де­кана яв­лялся пол­ной про­тиво­полож­ностью уны­лому аль­ко­ву при­ем­ной. От све­та, ль­юще­гося че­рез боль­шое круг­лое ок­но во всю сте­ну, у ме­ня с неп­ри­выч­ки зас­ле­зились гла­за. Ви­димо, штор­ки хо­зя­ин не приз­на­вал.

На фо­не ок­на мо­нумен­таль­но воз­вы­шал­ся пись­мен­ный стол, а за ним чер­ное ко­жаное крес­ло с вы­сокой спин­кой. В ко­тором ни­кого не бы­ло! Рав­но как и во всех уг­лах ка­бине­та иной жи­вой ду­ши, кро­ме ме­ня, не наб­лю­далось. И кто же из­во­лил на­чихи­вать? У ме­ня про­мель­кну­ла мысль о лег­ком из­де­ватель­стве. Хо­тя, от­ку­да хо­зя­ин ка­бине­та мог знать, что имен­но я на­думаю вор­вать­ся?

Ус­тро­ив­шись в единс­твен­ном жут­ко не­удоб­ном крес­ли­це, оче­вид­но, пред­назна­чен­ном для по­сети­телей, от не­чего де­лать я за­нялась раз­гля­дыва­ни­ем об­ста­нов­ки.

По­меще­ние име­ло фор­му пра­виль­но­го шес­ти­уголь­ни­ка. Вдоль стен рас­по­ложи­лись шка­фы до по­тол­ка, за­битые под за­вяз­ку кни­гами. Бо­лее то­го, кни­ги за­нима­ли прак­ти­чес­ки все сво­бод­ное прос­транс­тво по­ла, гро­моз­дясь шат­ки­ми стол­би­ками, от­че­го соз­да­валось впе­чат­ле­ние тес­но­ты и твор­ческо­го бес­по­ряд­ка. Еще боль­ший бес­по­рядок наб­лю­дал­ся на сто­ле. Нес­трой­ные шта­бели бу­маг, ру­копи­сей, рас­кры­тых книг и фо­ли­ан­тов де­лали стол вы­ше и зна­читель­нее.

В об­щем, у ме­ня ос­та­лось хо­рошее впе­чат­ле­ние от оби­тели де­кана Г.Г. Сто­пят­надца­того. И все-та­ки неп­ри­выч­но — си­дишь се­бе в пус­том ка­бине­те, мож­но ска­зать, в но­су ко­выря­ешь, ду­мая, что ты один, а хо­зя­ин в это вре­мя, нап­ри­мер, ле­та­ет не­видим­кой под по­тол­ком и пос­ме­ива­ет­ся вти­харя. А что? От ви­сора­та мож­но ожи­дать че­го угод­но.

Сло­жив ру­ки на ко­лен­ках, я нег­ромко про­каш­ля­лась. Вне­зап­но чер­ное крес­ло у ок­на мед­ленно по­вер­ну­лось, и, к мо­ему удив­ле­нию, вы­яс­ни­лось, что в нем си­дел туч­ный муж­чи­на с не­боль­шой бо­род­кой. В ру­ке он дер­жал бе­лую ло­пат­ку, зак­ры­вав­шую пра­вый глаз.

Вот по­чему я ре­шила, что в ка­бинет пус­то­вал! Груз­ный дя­день­ка, бук­валь­но уто­нув­ший в ко­жаном ве­лико­лепии, со­зер­цал мес­тность за окош­ком, для че­го и раз­вернул­ся к не­му ли­цом, в то вре­мя как пе­ред мо­им ли­цом ма­ячи­ла спин­ка ши­кар­но­го бю­рок­ра­тичес­ко­го крес­ла.

В пол­ном мол­ча­нии мы взи­рали друг на дру­га нес­коль­ко дол­гих се­кунд.

— Ле­вый ми­нус пол­то­ра, пра­вый ми­нус че­тыре. Ми­опия сред­ней сте­пени, — зак­лю­чил хо­зя­ин ка­бине­та, от­ни­мая от ли­ца ло­пат­ку. — Я прав?

Хо­роший у не­го бас, опер­ный. Мне да­же не приш­лось раз­во­рачи­вать­ся бо­ком, что­бы луч­ше слы­шать ок­ле­мав­шимся ухом.

— Сред­няя ми­опия. Сов­па­да­ет? — пов­то­рил еще гром­че об­ла­датель зыч­но­го го­лоса.

— А? — рас­те­рялась я.

— Дай­те ва­ши до­кумен­ты, — про­тянул ру­ку муж­чи­на, с не­тер­пе­ни­ем по­щел­кав паль­ца­ми. Я су­ет­ли­во по­дала па­кет, и бо­рода­тый дя­день­ка из­влек из кон­верта на свет бо­жий все гряз­ные сек­ре­ты мо­ей жиз­ни — лич­ное де­ло, ме­дицин­скую кар­ту, вы­пис­ки и ха­рак­те­рис­ти­ки с преж­них мест уче­бы, под­дель­ные зак­лю­чения вис-эк­спер­ти­зы, по­лисы: стра­ховой и со­ци­аль­ный, и на­пос­ле­док пять фо­тог­ра­фий стан­дар­тных раз­ме­ров.

— Не то, не то... — рыл­ся он в бу­магах, бор­мо­ча: — Ага... Чет­вертая, ре­зус от­ри­цатель­ный... ба­ланс мы­шеч­ных и кос­тных тка­ней... па­рази­то­ус­той­чи­вость... так... вот... Ми­нус один, плюс два. Прок­лятье! — вос­клик­нул муж­чи­на, в сер­дцах от­швыр­нув ло­пат­ку. От не­ожи­дан­ности я вздрог­ну­ла.

Не­кото­рое вре­мя дя­день­ка кру­тил­ся с за­дум­чи­вым ви­дом в крес­ле, сло­жив на жи­воте ру­ки в за­мок, а по­том впе­рил взгляд на книж­ную пол­ку сле­ва. Пос­те­пен­но его лоб раз­гла­дил­ся, блед­ное ли­цо при­об­ре­ло уми­рот­во­рен­ное вы­раже­ние.

— Вы кто? — спро­сил с ин­те­ресом муж­чи­на

— Я, собс­твен­но, по пе­рево­ду. Вот нап­равле­ние, — то­роп­ли­во су­нула из­ды­ряв­ленную со­бачь­ими зу­бища­ми бу­маж­ку.

Дя­день­ка от­ки­нул­ся вмес­те со спин­кой крес­ла на­зад, пок­ру­тил­ся, пог­ля­дывая то на ме­ня, то на нап­равле­ние.

Мол­ча­ние за­тяну­лась. У ме­ня мель­кну­ла мысль, что сей­час хо­зя­ин ка­бине­та сде­ла­ет вид, буд­то не зна­ет, о чем идет речь, и ука­жет на дверь. Уж не знаю, по­радо­валась бы я та­кому по­воро­ту со­бытий, или сто­ило на­чинать пе­чалить­ся. Ду­маю, уви­дев мою фи­зи­оно­мию на по­роге, ро­дитель не за­мед­лил бы сра­зу же уто­пить "лю­бимую" до­чур­ку.

— От­лично...м-м-м... Эва Кар­ловна. Поз­драв­ляю, вы за­чис­ле­ны на фа­куль­тет не­мате­ри­аль­ной ви­сори­ки пе­рево­дом из родс­твен­но­го кол­леджа. До­кумен­ты сда­дите в от­дел кад­ров, — муж­чи­на сгреб до­кумен­ты и за­сунул в кон­верт.

Мы сно­ва по­иг­ра­ли в мол­ча­ливые гля­дел­ки. Я пер­вая от­ве­ла взгляд. Не­лов­ко чувс­тво­вать се­бя дрянью-са­моз­ванкой, не­закон­но за­нима­ющей чье-то мес­то, на ко­тором с пол­ной от­да­чей мог бы учить­ся кто-ни­будь бо­лее дос­той­ный и спо­соб­ный.

— От­дел кад­ров ле­вее по ко­ридо­ру, ка­бинет 1097/У, не за­будь­те. Сда­дите нап­равле­ние, — дя­день­ка раз­ма­шис­то рас­пи­сал­ся на бу­маж­ке, при­чем зу­бас­тая пер­фо­рация со­вер­шенно не за­тор­мо­зила раз­мах пе­ра. — Даль­ней­шие ука­зания по­лучи­те там же. Сле­дом по­сети­те хоз­часть, возь­ме­те кви­тан­цию на об­ще­житие. Рас­пи­сание и спи­сок пред­ме­тов — у ста­рос­ты груп­пы, фа­милия Кас­тор­ский. В це­лом все. Воп­ро­сы есть?

Я за­мялась.

— Ну-ну, не стес­няй­тесь, Эва Кар­ловна, сме­ло за­давай­те воп­ро­сы, — раз­ре­шил ве­лико­душ­но муж­чи­на.

— Где мне пе­рено­чевать, ес­ли от­дел кад­ров и хоз­часть не ра­бота­ют?

— С че­го вы взя­ли, что они не ра­бота­ют? — изу­мил­ся он.

— Все две­ри за­пер­ты. Мо­жет, се­год­ня вы­ход­ной?

Вмес­то от­ве­та дя­день­ка за­хохо­тал гром­ко и рас­ка­тис­то. Каж­дое "ха" ка­залось та­ким же круг­лым и боль­шим, как и он сам. От­сме­яв­шись, он утер выс­ту­пив­шие сле­зы и опять бро­сил дол­гий взгляд на книж­ную пол­ку сле­ва.

Да что там та­кое ин­те­рес­ное? Меж­ду кни­гами тес­ни­лись се­реб­ристый ку­бок, не­высо­кая сте­ла из проз­рачно­го жел­то­вато­го ма­тери­ала, кри­вобо­кие кус­ки кам­ней и оваль­ное зер­ка­ло на под­став­ке. Обыч­ное дам­ское, в зер­каль­ной по­вер­хнос­ти ко­торо­го я пой­ма­ла пыт­ли­вый взгляд глу­боко по­сажен­ных чер­ных глаз.

Вне­зап­но муж­чи­на об­ра­тил взор на ме­ня, и зер­каль­ный кон­такт прер­вался.

— Две­ри зак­ры­ты для тех, у ко­го нет со­от­ветс­тву­ющей це­ли.

— А как же...

— Зна­чит, цель не со­от­ветс­тво­вала, — от­ве­тил мяг­ко дя­день­ка. Мне да­же по­каза­лось, что в его го­лосе прос­коль­зну­ли теп­лые ин­то­нации. Я пов­ни­матель­нее прис­мотре­лась к си­дяще­му, вы­ис­ки­вая под­вох, и не наш­ла.

— Кста­ти. Про­шу про­щения, не пред­ста­вил­ся. Ген­рих Ген­ри­хович Сто­пят­надца­тый, за­нимаю дол­жность де­кана фа­куль­те­та не­мате­ри­аль­ной ви­сори­ки. Пос­коль­ку нам с ва­ми при­дет­ся не­од­нократ­но пе­ресе­кать­ся, счи­таю нуж­ным поз­на­комить­ся бли­же, — хо­зя­ин ка­бине­та про­тянул ла­донь для ру­копо­жатия. Она ока­залась боль­шой и теп­лой. Я бы ска­зала, у­ют­ной. Это ощу­щение мне пон­ра­вилось — на­деж­ности и за­щищен­ности. Стран­ное, дав­но за­бытое чувс­тво. У ме­ня за­соса­ло под ло­жеч­кой, в но­су зас­вербе­ло. Что­бы не рас­чувс­тво­вать­ся, я от­влек­лась на се­рое не­бо за ок­ном. На ули­це дождь сме­нил­ся нек­рупным, но час­тым сне­гом, ус­трем­ля­ющим­ся ко­сыми по­лоса­ми к зем­ле.

Ухо сно­ва стрель­ну­ло, на­пом­нив о се­бе.

— А зна­ете, что? — вос­клик­нул Ген­рих Ген­ри­хович и, с шу­мом отод­ви­нув крес­ло, под­нялся из-за сто­ла. — Да­вай­те-ка по­читаю вам сти­хи! В пло­хую по­году хо­чет­ся при­кор­нуть у го­ряще­го ка­мина со ста­кан­чи­ком гро­га, пре­дава­ясь раз­мышле­ни­ям о веч­ном и о смыс­ле жиз­ни.

Пер­во­началь­но, уви­дев де­кана си­дящим в крес­ле, я ре­шила, что пе­редо мной ма­лень­кий груз­ный тол­стя­чок, од­на­ко сей­час, ког­да он воз­вы­шал­ся над сто­лом в по­рыве твор­ческо­го эн­ту­зи­аз­ма, я по­няла, что край­не заб­лужда­лась. Ген­рих Ген­ри­хович ока­зал­ся вы­сок и мо­гуч. Не об­ла­дая ат­ле­тичес­кой фи­гурой, он, меж тем, имел плот­ное те­лос­ло­жение без лиш­ней об­рюз­глос­ти. Чер­ный кос­тюм-трой­ка, кур­ча­вые тем­ные во­лосы и клас­си­чес­кая бо­род­ка от­те­няли блед­ное ли­цо муж­чи­ны.

За­сунув ру­ки в кар­ма­ны брюк, от­че­го бор­та пид­жа­ка ра­зош­лись, от­кры­вая не­боль­шой жи­вотик, под­держи­ва­емый эле­ган­тной жи­лет­кой, Сто­пят­надца­тый раз­вернул­ся ли­цом к ок­ну и, зад­рав под­бо­родок, ус­тре­мил­ся взгля­дом в да­лекие за­окон­ные да­ли. Пос­ле че­го на­чал на­рас­пев чи­тать зыч­ным го­лосом:

— Бе­лую ро­зу сор­ву, пе­чалью те­бя осып­лю.

Тщет­но зо­ву, ты не ждешь ме­ня боль­ше,

Оза­ря­ет том­ленье ус­та­лые ни­вы и ро­щи,

Зас­тавляя би­ение сер­дца умол­кнуть...

И так да­лее, и в та­ком же ду­хе. В сти­хот­во­рении — ес­ли мож­но счи­тать его та­ковым — скво­зили ме­лан­хо­лия и тос­ка по нес­бывшим­ся на­деж­дам. Ге­рой ме­тал­ся и тщет­но ба­ловал да­му сер­дца цве­точ­ка­ми и про­чими по­дар­ка­ми. Она же, ко­вар­ная ду­ша, ве­ла се­бя стер­возно, пе­ри­оди­чес­ки прон­зая сер­дце пок­лонни­ка ос­тры­ми иг­ла­ми рев­ности.

За­уныв­ные ин­то­нации на­вева­ли сон­ли­вость, и мои гла­за но­рови­ли зак­рыть­ся, при­чем же­лание воз­ни­кало толь­ко од­но — сле­пить ве­ки на­мер­тво и ус­нуть на­ис­ладчай­шим сном.

— При­ди же, мщенья дух ко­вар­ный! — вос­клик­нул чтец гром­че, чем обыч­но, и я, вздрог­нув, вып­лы­ла из сом­намбу­личес­ко­го тран­са. — Ну, как?

— А-а... э-э... — рас­те­рялась спро­сонья.

— Это бе­лые сти­хи. На­зыва­ют­ся "Об­ра­щение к Эль", — не от­ры­вая взо­ра от ок­на, по­яс­нил Сто­пят­надца­тый. — На­писа­ны здесь же, под вли­яни­ем мо­мен­та. Мною.

— О! — толь­ко и смог­ла вы­давить я.

— Эва Кар­ловна, вы воль­ны ска­зать, что сия бре­дяти­на... есть бре­дяти­на. Сог­ла­шусь, не оби­жа­ясь, — по­эт-бе­лос­ти­шец крот­ко взгля­нул на ме­ня и сно­ва об­ра­тил­ся к пей­за­жу за стек­лом.

— Ну, что вы, Ген­рих Ген­ри­хович! Да­же очень... ми­ло. Мес­та­ми силь­но и с над­ры­вом.

— Да? — де­кан вер­нулся в крес­ло, на­туж­но зас­кри­пев­шее под его ве­сом. — При­ят­но слы­шать столь лес­тное мне­ние пос­то­рон­не­го че­лове­ка. Я, зна­ете ли, люб­лю по­писы­вать эта­кое... Не­навяз­чи­вое и от­вле­ка­ющее от се­рых буд­ней. При слу­чае что-ни­будь вам по­читаю, из ран­не­го.

— Бу­ду ра­да, — ма­шиналь­но сог­ла­силась я свет­ским то­ном. — В лю­бое вре­мя, как ус­тро­юсь на но­вом мес­те.

И тут же при­куси­ла язык от собс­твен­ной наг­лости. Сто­пят­надца­тый оки­нул ме­ня ве­селым взгля­дом:

— Пос­пе­шите, уча­ща­яся, и не за­будь­те вов­ре­мя пос­та­вить со­от­ветс­тву­ющую цель пе­ред со­бой. Вер­нее, пе­ред нуж­ной дверью. Ва­ши до­кумен­ты на сто­ле.

В су­мяти­це я по­кину­ла ка­бинет де­кана и от­пра­вилась на по­ис­ки от­де­ла кад­ров, не по­доз­ре­вая о том, что ед­ва за мною зак­ры­лась дверь, Ген­рих Ген­ри­хович Сто­пят­надца­тый взял с пол­ки зер­каль­це и при­нял­ся вни­матель­но раз­гля­дывать се­бя.

Он не­обы­чай­но раз­волно­вал­ся ре­шимостью, с ко­ей про­читал свое тво­рение нез­на­комой ма­лень­кой дев­чонке. Од­на­ко же­лание выс­ка­зать­ся пе­ред ней рва­лось от­ку­да-то из глу­бины, раз­ди­рая ду­шу в кровь, и Сто­пят­надца­тый не смог от­ка­зать се­бе в не­боль­шом ма­зохиз­ме.

Ни­ког­да и ни с кем преж­де он не де­лил­ся приз­на­ни­ями о не­вин­ном ув­ле­чении. И сей­час, вгля­дыва­ясь в зер­каль­ную по­вер­хность, ис­кал от­вет на единс­твен­ный воп­рос: что тол­кну­ло его, умуд­ренно­го жизнью че­лове­ка, на глу­пую от­кро­вен­ность?

И от­ра­жение по­каза­ло ему ис­ти­ну.