Таврический

День близился к обеду. Погода стояла пасмурная, что было не свойственно для Ливадии. Ее радость как будто была чем-то нарушена, рассеяна и отобрана вопреки обычаю. В дверях городской кофейни «Фузелеръ» показался Таврический. Кофейня была не простой. Вход в нее разрешался только ныне служивым и ветеранам, собственно, коим и был наш подпоручик. Проходя мимо своих товарищей по оружию, Таврический ощущал на себе едкие и недобрые взгляды с их стороны. Верно он и не служил совсем, а зашел в заведение словно дилетант, а то еще чего похуже думали. Подпоручик подошел к кофейной стойке, где располагался бариста, и запросил чашку кофе. Миктор не особо-то и хотел пить это кофе, но что же, не просто же он сюда зашел, да и ничего за ним не убудет, если попробует ради приличия чашечку.

- А ты чего сюда зашел-то? Таких как ты у нас - не жалуют, – обратился к подпоручику, сидевший за стойкой по леву руку от героя, сёржант.

Подпоручик был в легком ошеломлении, когда младший по званию так небрежно к нему обратился, никакого «ваше благородие» и уж тем более «разрешите обратиться». Это было возмутительно!

– Господин сёржант, почему не по должному обращаетесь, устав запамятовали? Или я вам друг, враг старинный? обращаетесь к обер-офицеру соответствующе! И каких это «таких» тут не приемлют, а? – возмущенным басом ответил на обращение подпоручик.

- Не кипятитесь, ваше бродие, господин гвардии подпоручик... Не кипятитесь, а то вас тут мы подостудим. Забудет ваша предательска морда, как в честную публику ступать!

- Чего ты, декадент, себе изволил? Какой я тебе «предатель»? –, понизив тенор, подпоручик спросил.

- Вы, ваше бродее, не позвольте на меня накидываться, – заявил сёржант и выдержал паузу. – Предатель вы и диверсант. Об сим нам всем известно вот уж как второй день. Описали-с нам вас по всей красоте. Трудно не узнать!

- Это звучит не иначе как злая шутка. Признайтесь – это какой-то розыгрыш?

- Нет-с, я абсолютно серьезничаю. Один добрый сударь...Кхм... Заявился сюда, к нам, вчерашним утром и все обрисовал в совершенстве. Про некого подпоручика приезжего. Что тот в годы войны на врага работал, доносчиком и диверсантом. Фамилия у подпоручика еще такая, благородная - «Таврический». Говорил в парадном мундире ходит, от кавалерии, в 81 полку служил. А на вас-то и мундир кавалерийский, и погоны 81-го полка, и в звании подпоручика вы-с тоже. Пади и Таврический - тоже ваша фамилия? – съехидничал сёржант.

- Вздор и клевета! Какой бесстыдник посмел такое нагородить при сослуживцах...

Героя прервал один из двух вооруженных полицмейстеров:

– Ваше благородие, господин подпоручик, извольте-с пройти с конвоем до штаба гарнизона!

Противится смысла не было. Подпоручик исполнил что было велено. Все это попахивало смрадом какого-то обмана и намеренного очернения чести Миктора, да еще и так паскудно, за спиной!

***

Таврического безмятежно проконвоировали к штабу Ливадийского гарнизона. В шестом часу вечера, подпоручик ступил своим сапогом на белые ступеньки омерзительно зеленого дома, что приходился штабом. Это здание было временным для штабной расквартировки. В обычном своем состояний штаб базировался в одном из шикарных имперских дворцов, с колоннами и безмолвными великолепными статуями богоподобных воинов. Сейчас же этот дворец был достаточно разорен из-за того, что остские солдаты намерено подорвали половину дворца. И тут не обошлось без чуда. Подрыву подлежал весь дворец. Просто так сложилось, что изящный массив дворца, где находилась маленькая рабочая церква, не изволила подрываться. Взрывчатка не сдетонировала, а отступающим оккупантам уже было не до того, чтобы возится с нею. Так полдворца и осталось стоять. Ныне подвержено все это дело реставрации и полномасштабному ремонту, дорогому и затяжному. И было бы весьма неудивительно, если бы вскрылось, что деньги, выделенные имперским министерством на это мероприятие, разлетелись по карманам местных управленцев и других разных причастных к делу личностей.

Героя вели по коридорам обветшалого дома. Внутри неприятно пахло едкой краской, глаза чуть ли не слезились. В застенках было темновато, свечи и лампы горели тускло и не везде. Все в этом месте выглядело страшно и отталкивающе. Кто только додумался поместить здесь штаб гарнизона? Это же лютый помойник. Пади и нечисти тут всякой выше крыши... Тараканы, мыши. Мужчины дошли до нужного кабинета, и один из полицмейстеров, отворив дверь, строгим жестом пригласил подпоручика войти. Таврический перешагнул порог. Захлопнув за ним дверь, полицмейстеры, судя по всему, ушли. Это было ясно из-за звуков аккуратной ходьбы, доносившихся по ту сторону дверцы.

Кабинет был увешан картинами и разными военными картами. Правая стена была прикрыта стеллажом с N-м количеством книг, все они были военными. Наверняка различные планы и инструкции, уставы и правила. Таврическому сразу пришло на ум забавное воспоминание. Как-то его полк был на учениях под Скедрином. Холодная северная столица Империи, красивый город, как и многие в стране, но этот являлся апологетом строгости и серости. Да, он был прекрасен, но тамошние городские массивы были безжизненны, даже несмотря на то, что град был густо заселен. Конница, в которой тогдашний еще ефрейтор Таврический проходил службу, прошла этот город в линии длинного гордого стоя. Мимо парада проходили напыщенные франты, невозмутимые, циничные интеллигенты и разных мастей женщины, молоденькие красотки и намалеванные возрастные дамы. Никому из них не было никого дела до кавалеристов. Лишь усталые полицмейстеры и жандармы стройно стояли в своих черных шинелях и барашковых шапках, изображая воинское приветствие колонне. В целом, не мудрено. На улице было жутко холодно. Никакой башлык и бекешка не могли уберечь тебя от неприятных покалываний зимней стужи, царившей тогда в сем славном граде. Интересно все это выходит, до солдат, а уж тем более до жалких, в особо подлых кругах, вовсе обзывающих «позорными» полицмейстеров - дело никому совершенно нет, а если оно и есть, то зачастую преступное или шкурное. О солдатах и жандармах лестно отзываются только тогда, когда приходит самая роковая женщина – Война. Потому что уповать больше не на кого. Только Царь-батюшка, солдаты-сыны, и жандармы-дедушки, против матери страданий, нищеты, чумы и голода - Войны. Вспоминая вышеописанное, Таврический понял, что он отошел от забавности, что пришла ему на ум, и наконец припомнил ее. Забавность заключалась в том, что, когда полк размещался на побережье около Скедрина, к ним в бараки приходили матросы с флота. Достойные и бравые парни. Среди них был один младший сёржант, который носил при себе «Устав младшего сёржанта военно-морского флота Руннарской Империи» - толстенная была книга. Убить ею можно было, крепко так лишь надобно было приложить, а там «до встречи!» и бывай. Никакая до сели прочитанная Таврическим литература не могла равняться с нею. В уставе было около тысячи страниц. На стеллаже у правой стены таких крупных книг не наблюдалось. Слева от стеллажа стоял письменный стол с шершавым зеленым покрытием, на котором мостилось куча всякого барахла и мраморный, хмуро глядевший на все в комнате бюст императора Фёдора Владимировича. За столом стоял пухлый генерал-майорманн (Командир дивизии). Выглядел он как надутый урод с лысиной, изредка сверкающей, словно налакированные сапоги. За генерал-майорманном рисовалось большое окно, выходящее на городскую, темную от пасмурности дня, улицу. Это было слегка иронично и даже, как казалось Миктору, символично.

Таврический приблизился к генеральскому столу и громко грянул:

– Ваше высокопревосходительство, служащий подпоручик Миктор Таврический, по вашему приказанию прибыл!

Генерал с таким безрадостным, можно даже сказать, безжизненным лицом поглядел на пришельца, что создавалось чувство, будто подпоручик был незваным гостем.

– Вольно, подпоручик, вольно... Опустите все формальности, обойдемся без высокопревосходительств. – Генерал сел за стол, подпер свое усатое рыло кулачком и уставился на бюст императора. Хотя по количеству бумаг, наполняющих его захламленный стол, можно было понять – работы у него достаточно. Бюст также строго смотрел на генерала.

- Так точно, господин Генерал... Как вас величать прикажете?

- Алексей Дурнонравов. Но давайте просто господин генерал, и побыстрей-побыстрей... У меня еще куча работы... - зевая, сказал генерал Алексей Дурнонравов.

«Забавная ирония», - подумал Таврический, услышав фамилию генерал-майорманна, и сказал:

– Позвольте разрешить узнать, по какому поводу меня вызвали в штаб гарнизона, господин генерал?

- По меньше лишних слов, ох, поменьше...

- Тэкс? – изобразив вопрошающие выражение. – Почему я здесь?

Генерал небрежно взял за голову бюст и повернул от себя на Таврического. Затем сам с неохотой перевел свой взгляд на оного.

– По вашу душу поступила-с, жалоба! От одного служившего с вами офицера. Хочет докладывать до меня, что некий офицер в звании подпоручика, полагаю-с это вы... - мерзко вздохнув и чуть ли не хрюкнув, - из кавалькады 81-го полка позволял себе работать в годы конфликта на остскую разведку, занимался вредительством и диверсионно-подрывной деятельностью. Это так? – без интереса вопросил Дурнонравов.

«Негромов! Какая же паршивая ты гадина, выродок! Тут не приходится себя донимать раздумьями, ставлю все – это он на меня настучал!» - промелькнуло в голове у офицера.

– Смею отрицать. Все, что было вами описано, – гнусная ложь недоброжелателя! Разрешите вопрос?

- Эх... Валяйте.

- Кто до вас сие доложил, господин генерал?

- Ну-с, я, пожалуй, не буду раскрывать вам личность докладчика. Мы сговорились с ним встретиться послезавтрашним днем, чтобы уладить некоторые бюрократические моменты и оформить окончательное заявление... - Тыкнул пальцем вверх, – наверх.

- Это получается, вы не озвучите имя доносчика?

- Не-а.

- Господин генерал, но это просто возмутительно!

- Да мне плевать! – перебивая, впервые повысил голос генерал. - Вот когда уже оформим заявление... Тогда узнаете имя заявителя.

- Разве это правоверно, господин генерал? – Таврический возмутился, все это являлось строгим нарушением.

- Да какая разница, а? Вот вам охота с этим всем возиться?

- Господин генерал, что за глупые вопросы вы задаете? Меня обвиняю, вменяемые мне преступления караются смертной казнью. Конечно, меня это волнует!

- А зря, относитесь ко всему по проще! Убью – убьют, не убьют – так не убьют. Это жизнь, а вы в ней лишь маленькая букашка, даже не винтик... Все просто. Да и мне проблем меньше создашь... - Таврический пребывал в ступоре от этой речи. – Кстати, офицер, как вас там... Мифический? Вы лишаетесь своего звания до окончания разбирательств.

- Что?

- Будьте добры, снимайте погоды. Положите их на стол.

- Ну-с, хорошо. – Миктор сорвал с себя погоны, кавалерийский мундир лишился своей главной достопримечательности. – Медали тоже - долой?

- Нет, можете пока оставить, с ними слишком много бумажной мороки... Вот когда вас к стенке поставят, тогда разберемся с ними.

Таврический подошел к письменному столу и резко хлопнул погонами о него. Казалось, даже бюст Фёдора Владимировича был удивлен происходящим и потерял свой строгий, хмурый лик. Бывший офицер подошел к генерал-майорманну и встал против него. Генерал в первые за разговор потерял свое безжизненное отношение ко всему.

– Ну что ты смотришь, свиная морда?

Генерал нахмурился и начал вставать.

–Че-е-его!?

- Да ничего. – Руки Таврического сложились и произвели смачный, сочный фофан прямо в блестящую лысину генерал-майорманна.

– Ай-я! – послышался генеральский визг. Дурнонравов свалился и чуть ли не зарыдал после полученного «ранения».

– Вы, господин генерал, по проще к жизни относитесь! Меньше проблем создадите окружающим, да и себе в том числе.

- Да я тебя!.. – ревя и проклиная, выругивался Дурнонравов.

- Всего-с хорошего, господин генерал! – С такими словами герой вышел из кабинета, а за тем и из дома штаба. На улице уже моросил редкий дождик, стали появляться лужи, люди попрятались в домах. Создавалось такое же всеобъемлющее ощущение одиночества, прямо как в Скедрене. Таврический направлялся к уже вернувшейся Евпраксении и думал о том, как он жестоко обойдется с Негромовым, который либо башлял генералу круглую сумму за бесповоротное решение, либо просто сыграл на лени жирного хряка в тужурке и, своей глупой, но сладкой речью подговорил его. Нет, месть – это не конек уже бывшего подпоручика, но на сей раз он жаждал ее всем своим нутром. Его лишили одной из последних значимых вещей – звания. Теперь у него была лишь Евпраксения и жизнь. Самолюбие ранимого человека было значительным образом задето, а дух потрепан.

***

Находясь в поместье читы Симоновских, Миктор, опосля лобызаний с княгиней, стоял у большого окна в гостиной и с неутолимою мировою скорбью смотрел на простирающиеся потемневшие виды Ливадийского града. Купола видевшейся материнской церкви уже не сияли на солнце, как тогда, в парке... Они грустили и омывались дождем, словно горько плача. Каменный штандарт Ермолаева, еле-еле выглядывающий из-за верхушек крыш, лишь являлся еще одним печальным напоминанием о произошедшем часом ранее. В жилых домах изредка мелькали горящие, расплывающиеся вдали окна, иногда в которых виднелись темные силуэты. По улицам шатались лишь работающие и солдаты. Кто верхом, кто на своих, непонятно куда идущие в такую ненастную погоду люди. Для пущего атмосферного прихода не хватало только грозы и раскатистых ярких молний, которые своим вездесущим грохотом разрывали бы тишину и спокойствие Ливадии, заставляя особо пугливых шугаться от них, как от внезапной бомбежки.

Евпраксения появилась в комнате, держа в руках поднос с расписным фарфоровым чайничком и парой блюдец, на которых высились стаканчики подобные чайнику. Она поставила поднос и разлила чай по кружкам. Усевшись, пригласила любовника присоединиться к ней, но Таврический продолжал молча смотреть в дали, видневшиеся из окна.

- Что случилось, Миктор, отчего ты так несчастлив?

Таврический резко развернулся и подлетел к столу. Взял небрежно чаю и залпом выпил его. Испитый чай сразу же разнес по телу Таврического расслабление и ощущение удовлетворенности. Однако на долго эти ощущения не задержались в молодом мужском теле.

- Я скучал... - С такими словами Таврический присел на против Евпраксении на корточки и взял ее ручку в свои слегка дрожащие ладони. Дрожали они, отнюдь, не из-за его встречи с княгиней, а от развивающегося гнетущего стресса и ярости, сокрытой в потаенности его души.

- Да... Я тоже скучала по тебе, Миктор. Но скажи же, что произошло за дни моего отсутствия. Почему ты так переменился? Где твои... - Княгиня положила свою ручку себе на плечи, видимо имея в виду погоны возлюбленного, на месте которых ныне извивались в разные стороны нитки.

- Тебе так интересно отчего я безпогонный?

- Ну не молчи же, милый, скажи! – облепив рученьками щеки Таврического вопрошала она.

- Случилось недоразумение... Я стал жертвою коварного обмана. На меня донесли в штабные... Мол, предатель я, скрывшийся от справедливого клинка судьи. Что работал на врага и был виновен в бедах своих братьев фронтовых... И мучаться со мной не будут. Верно, справедливого суда не стоит ждать. Все быстро порешат в одном лишь кабинете!

- Как это все ужасно! – Еврпаксению берет испуг. Она и вправду неприятно тронута новостью партнера. – И как же быть, что делать? Любовь моя, тебя посадят, свезут на каторги-работы?

- Нет, со мною расправятся кроваво... Расстрел грозит мне или петля.

Княгиня, чуть ли не падая в обморок подскакивает и бросается в объятия к Таврическому. С яростной любовью Таврический окутывает ее своими легкими руками. Прислонясь своими устами ко ее лбу, он говорит:

– Не печалься, душенька, не надо...

- Так как же, как же так? Кто посмел вас так опрокинуть на произвол грозной судьбы!?

- В застенках штаба говорить мне отказались... Но есть у меня некоторое подозренье...

- И кто? Кто вас обидел?!

- Княгиня, не уж то вы не догадались? Негромов это, брехло малое... Он самый подлый персонаж, что я имел честь видеть!

- Левиан? Не верю я! Он был так добр и приличен... Нет, не может быть такого.

- Ксенья, не дайся обмануть себя ванильным сказкам, навеянным сим гадом смрадным!

- Нет-нет не верю!

- Княгиня... Другого быть не может... Это глупо, вы же сами являлись свидетельницей его юношеского бунта и непримиримости на балу!

...

- Так что вы намереваетесь делать?

- Убью подонка на дуэли... Опережу злостный рок судьбы и лик расправы над собою обойду.

Объятия моментом же распались. Княгиня Симоновская откинулась от былого подпоручика и брякнула без чувственной любви, как было раньше:

– Что?! Убьете на дуэли? Бросьте, Миктор, не говорите мне такого... Ответьте... Вы шутили?

Таврический с неким разочарованием опустил руки... Обида заиграла в сердце, ком сжался в горле, слез не было... Была лишь злость и отвращенье.

– Ксенья, я что-то не пойму... Кого вам жаль? Кому верны вы?

- Прежде всего - верна себя я! Я не хочу смертей невинных... Я вас люблю, но поверю лишь тогда, когда у вас будут неопровержимые доказательства его поползновений!

- Извольте... вы это все серьезно, да?

- Никак иначе, сэр уже бывший подпоручик!

- Княгиня... Не ожидал от вас такого...

«Зачем? Зачем я с ней связался!? Теперь хлебну лишь только горя... Сполна, сполна! – думал Миктор. – Но с ним расправится обязан, иначе мне несдобровать».

Таврический не жаловал девушек с характером, в его жизни они всегда оставляли черное пятно, о коем вспоминать-то и не хотелось. Девушка с характером трудна в понимании и зрелому мужчине в счет этого не нужна. Она не знает, что такое покой или компромисс, упряма за своею правдою. Ее главная забава - высасывать жизнь из своего возлюбленного, пускай даже и неосознанно. Миктор ценил скромную девчачью натуру. Ему виделось, что девушка должна знать себе цену, но и переоценивать себя ей не стоит. А именно такой и была княгиня Симоновская. Совсем не простой и с характером, при том коварным... Совершенно непонятным и не логичным. «Корить себя уже не было никакого смысла, надо немедля приниматься за задуманное», – крутил обиженный у себя в уме.

***

Расставание на дурной ноте нанесло едкий удар по господину Таврическому. Уже поздним вечером окуталась Ливадия. А Таврический все искал Негромова по всему городу. Обходя каждое увеселительное заведение, каждый паб, каждый бордель, он нигде не заставал своего обидчика. Вальяжно, но со злобой, легко, но уверенно маршировал герой по злополучному парку с молчаливым и велеченным Ермолаевым. Разрезая дождь, который лился с неба без малейшей передышки, Миктор едва ли вышел за пределы парка, как заметил Негромова, заходящегося с какой-то весьма неприлежно выглядящей дамой в театр. Было решено дождаться врага у дверей оного, над которым высилась вывеска «Большой имперской театръ на Монаршей» обрамленная огнями. Улица называлась «Монаршей», она была центральной в городе. Именно на ней стоял театр, судьбоносный парк и большая церковь. Несмотря на идущий проливной дождь, улица была самым светлым местом, что Таврический увидел за сегодняшний утомительный день. Множество фонарных столбов окропляло светом неровные дороги, положенные из камней. Около самого театра все блистало светом, который в купе с доносившимися из театра звуками представления, успокаивал и давал какое-то убежище среди разразившейся непогоды. Вдобавок к этому под большим козырьком самого театра сидело и стояло немного людей. Они прятались от бьющего дождя. Парк сиял ровно так же, как и парадная театра. Он был совершенно безлюден. Там было не схоронится и никто по нему, очевидно, в такую погоду гулять не осмеливался. Прислонившись к стене поющего дома, Миктор встал под козырек. Настал час ожиданья.

Спустя двадцать минут двери были отварены. Из них быстрым шагом, почти бегом, вышел Левиан. Накидывая шапку и застегиваясь, вылетел из-под козырька. Он был один. Судя по спешке, Левиан совершал бессовестный побег от своей спутницы, но до этого нет совершенно никакого дела. Стуча о ступеньки, а позже шлепнув о лужу при преследовании спешившего, Миктор окликнул Негромова. Тот обернулся, и о земь ударила перчатка, брошенная Таврическим.

- Таврический, это то, о чем я думаю?

- Это то, что ты видишь... Мой вызов, брошенный твоей злосчастной персоне!

- Но чем же я удостоился сего, позволь узнать? О, кстати, а без погон мундир тебе идет намного поприличней!

- Хватит, не ломай комедию, ты больше не в театре! Думаешь, хитер? Нет, мне хватает ума сложить и сопоставить факты... Я знаю, погон лишил меня именно ты!

- Протестую, братец, я вообще не понимаю, о чем идет речь!

- Ой, брось, жалкий баламут, притворная дебильность ни к лицу тебе... Давай начистоту! Признай, донес до штаба – ты! О том, что диверсант, изменник, кровопийца я, коллаборант...

- Ах, ладно, все-таки сознаюсь – да, я доложил. Но дело праведно. Как всем известно – месть подают холодной. Ты сам виновен в сем.

- Тогда ты примешь вызов?

- Нет.

- Ну хорошо, пусть сгину я, но и ты лишишься чести. Только погляди на этих добрых сэров, что собрались под козырьком. – Таврический указал рукою. - Они – живая память!

Левиан удивленно окинул взглядом зрителей. К его сожалению, среди них было достаточно офицеров, которые бы в миг разнесли о нем молву и заклеймили трусом да каким-нибудь бессовестным лжецом. Молва такая штука – ей только волю дай да повод, так она разлетится мигом по всем углам и закоулкам. Потом и не отмоешься от всякой лживой гадости, что о тебе пустили по народу. А подкозырным джентльменам весь разговор был прекрасно слышен.

- Я принимаю твой отказ?

- Эво как... Ну-с, ладно... Назови место и время.

- У подножья Аксендарии, в восьмом часу утра! Я буду ждать тебя там...

– Секундант – моя забота! – перебивая, сообщил Левиан. – Я приведу его с собой.

Таврически рассмеялся, все было читаемо...

- Будь по-вашему батюшка Негромов!

***

Причиною утреннего пробуждения Миктора стало не противное, назойливое кукареканье петухов или приятные солнечные лучи. Нет, совсем нет. Таврический почуял взгляд... Открыл глаза. Над ним был занесен кинжал. Убийца высился над спальным местом. В приливе адреналина герой пихнул ногой пришельца, что тот аж обронил кинжал. С грохотом ударившись об стену, убийца отлетел. Его лицо было перевязано лохмотьями, только зеленые глаза мелькали в перебоях тканей. Быстро поднявшись с кровати, Миктор овладел холодным оружием и с лютой яростью налетел на поднимающегося убийцу. Тот, закрывшись рукой, завопил. Оружие пронзило кисть насквозь. Отнюдь, в истерике наемник смог отделаться от цели и начал убегать. Все было перепачкано в крови. Неизвестный перемахнул через окно и что есть мочи бросился на утек. Таврический быстро сообразил револьвер из чемодана и кинулся во двор, в одних только кальсонах и рубахе для сна. Прицелившись, пробил гвалт. Позвучало шесть выстрелов, но ни одна пуля не настигла спину покусившегося на жизнь наемника. Весь барабан – и в никуда! Таврический поник. Тогда, при ночи, в кабаке, ему лишь повезло? Но как же? Ведь сегодня точность и меткость были необходимы ему как никогда...

Все как-то странно... Это был вор? Ну точно нет, какая глупость! Вот это совпадение, чтоб перед самою дуэлью тебя внезапно решили обокрасть, при этом предварительно прикончив. Выходит, убийцу подослал Негромов, дабы не стреляться. В этом не было толку сомневаться – все логично и как надо! «Ибо Левиан тот еще подлец и трус!» – подытожил в мыслях Миктор. И вот пробило семь часов.

***

Аксендарийские вершины молча ждали встречи роковой... Им суждено было стать свидетелями чьей-либо победы. Близился восьмой час. Разжалованный офицер стоял, весь ветру вопреки. При мундире и наградах. Коли должно погибнуть ему сегодняшним днем - так по красоте! Его задумчивый и грустный взгляд накрылся выступом фуражки. Сложив руки на спине, стоял и даже не шатался. Опять раздумья, опять бессмысленное самокопание происходило в умной голове несчастного подпоручика.

Наконец-то показался Негромов при секунданте. Он опоздал, они пришли к половине девятого. Видимо соперник рассчитывал, что его противнику наскучит ожидание и тот уйдет сам... Или Левиан сомневался – идти ли или не идти.

– Однако, вот, явился все-таки черноволосый парень с секундантом.

- Здравствуй, Миктор... - сказал Негромов, находясь в не самом лучшем расположении духа. Это было отчетливо заметно, хоть он и пытался это скрыть. Но как можно скрыть провал такой многозначащей авантюры, как заказное убийство? Если бы она удалась, то ему совсем не пришлось бы подставляться и рисковать собою на дуэли. А тут какая оказия – провал, задуманное не свершилось, и придется все-таки рискнуть. Но и Таврический не до конца был уверен в себе сегодня, ибо удача резко изволила вновь покинуть его. Даже врожденный навык меткости буквально только что подвел его.

- Здравствуй, Негромов... Здравствуйте, господин секундант.

- Ты не передумал стреляться?

- Неужели тебе хватает наглости задавать такие вопросы?

- Что ж, я просто спросил. Может передумал...

- Ничуть! Здесь я пойду до конца. Тем более, окончательно уверившись в твоей подлости. Ты мне просто не оставил выбора.

- А знаешь... Я даже буду рад тебя сразить шальною пулей. Я отомщу! С лихвою отплачу тебе за твое искусное проворство и наглости порывы, что ты свершил, лишив меня моей любимой. Пусть не совсем я верен... Да, признаюсь... Но Евпраксению Любил, и буду помнить ее взгляд до самого конца, до гроба!

- До гроба... Будешь помнить... Опять эти высокопарные слова. И от кого? От избалованного жизнью человека.

- Коль я тебя убью - быть свету моих глаз - Симоне, вновь моею!

- Ох, какой же ты дурак... С тобой стреляюсь даже не из-за дамы, а из-за уязвленной чести и смертельной позорной угрозы. Секундант, извольте пистолеты!

Мужчины взяли из чемоданчика смотрителя по револьверу. Каждый с одним заряженным патроном. С руки в перчатке взвилась ввысь монета. Упала решкой вниз, вверху – орел. Значит, первый выстрел следовал за инициатором дуэли. Негромов побледнел... Его ухмылки – ни следа, а в сознании лишь только мысли о победе. Но он в сердцах негодовал, мол – «Как же так!? Стреляюсь я вторым, есть шанс, что мне несдобровать!». Секундант объявил правила и приказал встать спина к спине и прошагать восемь шагов друг от друга.

Таврический считает поступь: «Раз – шаг, два - шаг, три - шаг, четыре, пять...» - и тут щелчок, курок ударил за спиною! Но выстрела не сделалось. Миктор все понял, но забавы ради не развернулся и сделал еще шаг. Услышал он еще один щелчок и лишь тогда он повернулся. Негромов стоял на пятом шаге из положенных восьми. Нацелившись Таврическому в спину, и вот, уже в лицо, он нервно клацал спусковой крючок. Но вот досада – пистолет подвел! Его лицо мертвее мертвого, глаза испуганно играют, а грудь его все больше набухает...

- Какой же ты... Не описать словами! Даже на дуэли попытался смухлевать. Убить меня выстрелом в спину!

Опустив пистолет, Негромов выровнялся и заложил свободную руку за спину. Приняв более гордый вид и позу, молвил он:

– Стреляй... Стреляй, баклан и неудачник! Убей меня... Забери жизнь... как и Симону!

Какую пошлость нагоняет Левиан... От судьбы не уйти, от кары, разумеется, тоже. Тогда это надо делать запоминающе и вопиюще? Как он надоел с всем этим...

- Тебя мне жалко... Ты как зависимый слепец, животное, загнанное в угол. Прощай, Негромов Левиан. Земля не будет плакать по твоему духу!

Птицы полетели по голубой небесной глади... Выстрел заставил их боятся и кричать, взвиться в высь и гаркать.

Тело с раною в груди лежало на земле. Оно смотрела вверх, своим пустым мальчишеским взглядом. Бледность окончательно утвердилась на лице когда-то смуглого паренька, теперь она не покинет его никогда...

Таврический, не выходя из стойки перевел дуло на подкупного секунданта, который видел всю суть коварства и молчал... Господин секундант тут же бросился на колени и завопил, рыдая:

– Ваше благородие, ваша милость... Государь, не берите еще греха на душу! Пощадите, пощадите, Бога ради, прошу! Да, поддался, подался искушению – взял денег, но вы поймите, мне надо кормить своих! У меня малые детишки и жена, больная мать и немощный отец!

После громкого смешка был дан ответ:

– Ты, что, дурной? Пистолет же не заряжен! – рассмеялся Таврический и бросил секунданту револьвер. Купленный горемыка потерял дар речи. – Идиот же ты! – Вновь рассмеявшись, Миктор внезапно почуял приступ полного облегчения. Одним выстрелом он лишил себя множества проблем и уберег от смерти. – Малые детишки, жена... Больная мать и немощный отец... А сам пади ты инвалид...

***

На следующий день дуэлянт встал поздно и с неохотой. Пригубив вина, которое купил в честь победы над неприятелем, Таврический хотел сесть за литературу, но услышал скрип калитки своего малого двора. Выйдя, он обнаружил, что к его квартире подоспела Евпраксения. Она выглядела понуро, расстроено. Хитрость больше не проглядывалась в ее некогда озорном лице. Она поблекла. Смотря снизу вверх на стоящего на крыльце Миктора, она тихонечко сказала:

- Мне секундант донес. Твой адрес ему был известен... Убил?

- Убил... Убил каналью...

- Убил! Ты все-таки посмел!? Зачем... зачем? Такого молодого парня загубил из-за своих проблем! Ты мог бы быть мужчиной, но поступил как трус последний!

- Как трус... как трус значит... Ну ладно, не буду спорить я с тобою. Бесполезно...

- Чего еще удумал! "Спорить"... Как ты вообще посмел об этом думать... Я ухожу, у нас с тобой все кончено отныне! Не вспоминай меня. Я больше добрым словом о тебе не отзовусь!

Про себя: «Серьезно? Я думал у нас все кончено уже после первого раздора».

- Будь по-твоему. Но знай, виновна в этом ты не менее меня. Тебе прискучило житье, и ты решила сыграть на чувствах судьбою раненных людей! Прощай, княгиня, хитрая лисица... Я рад, что больше мы не встретимся с тобою.

Человеческое нутро по природе своей является чем-то отвратительным и легко портящемся, но в то же время таким прекрасным и утонченным. Ведь именно в нем зреет самый злобный, гнусный заговор и сплетается коварное желание к совершению преступления. Разгорается страстный, безумный огонь любви. Светлый трепет дружбы и рокот каких-то неописуемых чувств к другим. Иногда мне кажется, что в нашей жизни вообще не бывает ничего одноцветного, ни черного, ни белого. Все отдает разным градиентом.