Таврический

Конь скакал сквозь просторы высокой травы. По гладким полям, редко заселенным стогами сена, по зеленым холмам, и, бывало, проносился мимо редких пар деревьев. На коне восседал безпогонный всадник, по спине которого билось ружье, а пояс был обвязан патронташем. В воспоминаниях его пролетала утрешняя дерзость постового у дверей противного зеленого дома штаба, что отверг визит всадника словами «Пшел отсюда, предательское отродье. Господин Дурнонравов запретил твою собачью персону пускать даже на порог штаба!». Позади подпрыгивала туда-сюда туша жирного фазана. Охота задалась, но повода радости ни на лице, ни в душе у всадника не было. Лик его рисовался грустным, глаза поникли. Таврический свободен. У него больше не было проблем, не было врагов. Свободен был и от хитрых, обманчивых женщин. Но и от звания он тоже был свободен. От этого особенно тяжко. Ничего не осталось в его жизни. Он думал: «Что теперь ценить и чем дорожить? Вырисовывается лишь один ответ – жизнью. Но зачем дрожать над жизнью, в которой ничего нет? – Взор устремился в небо, в ясное, солнечное небо с рассеянными маленькими облаками. – Какой смысл от жизни, в которой тебя не видят? – День плыл ясным и жарким образом, солнце палило. – Неужели есть какое-то приятное ощущение от волочения своей жизни в сплошном одиночестве и без постороннего внимания к тебе? Бог с ним, с посторонним. Без внимания близких? Зачем жить в окружении сплошной подлости, бесчестия и обмана, при этом не имея ни единой опоры? Война, зачем ты так со мною поступила? Почему не забрала меня к своим? Я – один, никого у меня нет. Война честна, но несправедлива, жизнь же загадочна и лжива. Она подкидывает фальшивые надежды на чудо, но в итоге все сводится к очередному разочарованию. Однако же она карает, карает тех, кто творит зло, и тем она отличается от Войны. Война склонна к сильному, а Жизнь карает тех, кто слишком близится к вершине, она говорит: «Тебе не стать судьей, тебе не стать пророком или божеством. Ты все тот же сын мирской, усвой свое место».

Утес. Внизу виднелись острые камни. Таврический смотрел на них, возвышаясь на коне, с обрыва резкой скалы.

«Может, ну его? Покончить с этим? – Скакун по команде хозяина приблизился ко обрыву. – Со всего размаху, разбежаться и прыгнуть со скалы? По мне не будут плакать, мне не о ком думать и делать мне тоже нечего. Я чувствую себя опустошенным всем тем, что произошло. Сейчас мне остается лишь жалеть об упущенном. О моментах неправильно совершенного моею пустой головой выбора. – Конь еще ближе встал к обрыву. Глянув вниз, Таврический почуял себя неуверенно, по телу пробежали мурашки. – Не уж-то струсил? – Всадник спешился и подошел к самому краю придерживая одной рукой поводья лошади. Вид был прекрасен. В низине, за ждавшими камнями, простирался зеленый лес, он был сказочно красив и насыщен жизнью. В нем была слышна птичья песнь и шорох деревьев, рокот зверья и прочие успокаивающие звуки. Это слышалось даже тут, на скальной высоте. Ухо охотника улавливала эту успокаивающую симфонию живого леса, девственной природы. – Идиот! Что о себе посмел я возомнить! Не вправе я вершить расправу над собой. За что я воевал? Зачем я видел смерти тех, кто жить хотел, чье сердце билось чаще, чем мое?! И после этого как смею я лишать себя того, чего другие себе позволить даже не смогли? Да, я эгоист местами, но честь имею, и справедливость во мне есть! Коли дано мне жить – так буду, не смогу себя лишить великой данности!»

Обрыв остался позади.

***

Вот очередное поле виднелось с холма Миктору Таврическому, на нем работали селяне. Пара из них, паренек и девчушка мило забавились друг с другом. То дурачились, то лобызались. Беззаботные любовные игры юности. Всадник смотрел на это. Протерев лоб рукою, подумал: «А что такое эта любовь? Ведь это примитивное чувство. Оно доступно всем. И даже самый черствый человек ему подвержен. Да, он может это умело сокрыть, но в душах он будет ему подвержен. Я в этом уверен. – Таврического невольно захватила улыбка. - Любовь, пожалуй, – это самое что ни на есть настоящее, высшее счастье. Это трепет души и робость тела пред тем, кого возлюбил. Есть, конечно, и те, кто так не считает. Это люди, зачастую непонятые или обиженные. Скорее всего, это те, что не заполучили настоящей любви. Ведь настоящая, абсолютно чистая любовь не мимолетна. Она может виться за тобою сквозь года и расстояния. Она лишь раз и навсегда. Настоящая любовь – это испытание, которое провалить нетрудно, а вот сдержатся на одном человеке, уже гораздо трудней.

Тут и вспомнилось Миктору о приглашении Радека на свадьбу. Она как раз была назначена в ближайшие дни. «Совсем позабыл. Все-таки есть чем повеселиться и отвлечься от своей муки, и самобичевания. – Таврический повеселел. – Была не была – пойду на свадьбу! Тогда надо бы озаботиться нарядом и кинжалом, о которых было условлено Радеком. С костюмом все предельно просто – закажу его у портного, а вот кинжал... Денег немного у меня. И на кинжал, и на костюм не хватит. Черт, надо бы подумать над этим. Вертаюсь в город».

Вдарив коня шпорами, Таврический галопом полетел в Ливадию.

***

Жеребец прилично измотался. Его отдышка с пеною давали знать об его изнуренном состоянии. Придется сделать остановку. Неподалеку были охотничьи стоянки, там можно было отдохнуть и обслужить коней, как они того требуют. Таврический прибыл к хатке, около которой было пойло для лошадей. Хатка была мала, на ее крыльце стоял старик в дранной форме и курил трубку – местный смотритель. На привязи стояло три лошади, за ветхим деревянным столом в двух шагах от строения сидело трое увахраббитов, видимо охотники и хозяева лошадок. Прибывший спешился и, привязав скакуна у емкости с водой, присел к увахраббитам. Они играли в нарды. Но это не то, что зацепило Таврического в них. Их кинжалы... они были хороши! Ровно то, что надо раздобыть на свадьбу!

- Господа, не против, если посмотрю за вашею игрой?

- Ну гляди, если интересно, – сказал самый молодой из тройки.

- На кого ходили?

- На борова одного... Объявился в тутошних краях большуший хряк. Вот на него-то и пошли.

- Смотрю, не задалась охота?

- Какой внимательный! А как узнал – с некоторой обидой сказал один из них.

- Хах! Ну хряка ж при вас нет.

- Вот то-то и оно! Подбили мы животину, а он все равно убёг.

- Какая досадная история...

- Скажи, че тебе надо? Что пристал?

- Люблю я нарды. Люблю смотреть, люблю играть. Выигрывать я просто обожаю.

- А нам то че?

- Не хотите ли сыграть, господа?

- Ну предположим. А на что? Чего ты хочешь и что нам сможешь дать? – Увахраббиты удивленно переглянулись.

- Уж больно глазу любы ваши лезвия. На них хотел бы я сыграть!

- Много хочешь!

- Погоди! – перебил один другого. – Ну а ты что на кон положишь?

- Денег нет, но я служивый. Есть вещь поинтересней.

- И что?

- Медали. Как вам известно, господа охотники, продавать их недозволенно, а по сему на нужных рынках сбыта продать втридорога сможете эти брякалки. Думаю, какой-нибудь фалерист с радостью приобретет за круглую сумму денег мои боевые драгоценности.

- А что, заманчиво, но на тебе их нет. Ну-ка, покажи, тогда посмотрим.

Миктор достал большой мешок из внутреннего кармана одеяния. Аккуратно положил на стол и развязал. На гнилой деревянной поверхности оказалось порядка десяти различных медалей, из которых 4 были особенно редки и дороги. Обвисла челюсть у охотников, потекли слюни. Играть они умели и представилась им картина, что в легкую они обыграют какого-то пришельца, потом отправятся на черной рынок, а кабан... Кабан уже не нужен совершенно!

- Играем! Ставим все три кинжала и играем! На шесть медалей, включая те четыре, самые дорогие побрякушки!

- Играем, господа, играем. – Спокойствие излучал образ Таврического. Не было нужды волноваться, уверенность сидела в нем. Ведь на войне он был научен и нардам. В его полку служил один веселый увахраббит, который говорил, мол, чемпионом по нардам в родном селе прослыл. И стар, и млад пред ним склоняли головы в игре. Таврический был не исключенье. Сколь не бодался он с парнишей, обыграть так и не смог, зато нехило норовился других обыгрывать.

Первая партия окончилась победой Таврического.

– Молодец, играешь хорошо... Но требую реванш! – вскричал соперник. – Хочешь реванш – будет реванш, давай!

- Уйди, бабуин окаянный, играть не умеешь! Дай, я его щас сделаю к чертовой матери! – выгнал самый старый увахраббит своего проигравшего товарища. Однако, значительно ход игры это не изменило, и даже самый старый и опытный игрец не смог одолеть Таврического в схватке на доске фигур.

- Ну даешь... Ты – шулер, не иначе! Невозможно играть в нарды лучше, чем кто-либо из увахраббитов!

- В чем спор? Согласен на все сто! Учитель у меня был, ваш земляк, со мною вместе воевал.

- Не верю!

- Ну, не верь, кинжал давай.

Старый вскочил и начал выругиваться на их языке. В порыве гнева сорвал кинжал и бросил прям на нарды. Его друзья были спокойней, пусть с тяжелой неохотой, но все-таки расстались со своим оружием. Взяв кинжалы, Миктор поблагодарил их за игру и погрузился на свою скотину. Спустя два часа он был уже в граде. Прибыв домой, он сразу же отправился к самому хорошему портному в городе.

У мастера была заказана добрая увахраббитка. Удовольствие встало дорого бывшему офицеру. Буквально последние деньги он потратил на костюм. В уютном домике, облаченный в роскошную темно-зеленоватую увахраббитку с кинжалом на поясе, при своей кавалеристской шашке на ремне, он вертелся перед зеркалом. Отражение выдавало сверкание золотых крышек, верхов белых пеналов, спрятанных в газырях, на груди мелькали блеском золотые и серебряные кресты, голова была прикрыта барашковой шапкой. Таврический с упоением рассматривал свой стан. Он был доволен статным видом себя и изредка пританцовывал увахраббитский танец, который почти бессомненно предстояло танцевать на свадьбе. Не то чтобы бывший подпоручик хотел кого-то очаровать на сим мероприятии. Скорее он хотел поддержать свою несломленность, потешить самолюбие, сделаться важным и приметным среди окружения вновь. Все-таки в закромах души его хранилась надежда на чудо, которое внезапно могло поразить его в любое время, в любом месте. А свадьба такого замечательного народа как ничто другое подходит для чего-то незапланированного и бурного.