Глава 2.
Понедельник. 24.11
07:23
Марк Санченко:
После третьего у туалета
Ну где девочка повесилась
Телефон остался в ванной — еще не проснувшись, Марина листала ленту, уныло чистя зубы. После каппы слегка ныли дёсны — видимо, что-то не так. Мама говорила, что обязательно нужно сходить к стоматологу когда она приедет — брекеты сняли год назад, но зубы все не унимались. Есть не хотелось — остывший чай неприятно щекотал в горле, а вчерашняя выпечка была слишком сухой. Даша принесла несколько булочек из слоеного теста утром. Она вернулась за пару часов до пробуждения Марины и сейчас отсыпалась. Такое иногда бывало, оставалось только не задавать лишних вопросов. Даша была немного моложе мамы и уж точно знала, как распоряжаться своей жизнью.
Софья Арзамасова — не лучший, но достаточно известный в городе семейный психолог. Одним своим видом эта женщина выражала перерождение: новые, до хруста выстиранные блузки, аккуратный маникюр и старомодные укладки. Только под поясом всегда виднелся небольшой округлый животик, образовавшийся в не лучшие времена и не имеющий намерений уходить, а кожа рано потеряла тонус — пальцы казались слабыми, гибкая длинная шея шла морщинами при каждом понимающем кивке, а волосы были до ужаса редкими.
Ее жизнь закончилась в тридцать шесть лет. Та жизнь, где она работала педагогом-психологом в школе своей доченьки, носила тяжелые пакеты, набитые фермерскими продуктами, до их родной серенькой девятиэтажки с теплым светом в окнах и отчаянно хотела подарить своему мужчине сына.
Отца Марины она в обществе всегда называла «мой мужчина». Он ведь такой солидный, ответственный — ведет бизнес, пусть это и всего несколько автомастерских по городу. Собрав пару добрых друзей — бывших раздолбаев их местного ПТУ — Александр Арзамасов смог как нельзя лучше применить свой удивительный предпринимательский дар. В детстве он помогал отчиму торговать запчастями на базаре, а в юношеские годы что только ни продавал. Умея договориться со всеми и каждым, он закончил это чертово училище, пару лет работал водителем у одного из местных авторитетов, а потом решил взяться за серьезное. Повстречал учительницу городской школы, попался на простоту и отчаянную нужду в нем... В общем, ничего не предвещало.
До того момента как мужчина Софьи не перестал быть «ее».
«Ты представь, Дашка, представь! У меня день рождения, Маришка с утра рисует открытки, я стол накрываю для гостей, а он... Приезжает чуть ли ни под конец и протягивает мне... Отвертку. Говорит: положи, мол, к инструментам»
Мама тогда плакала — впервые так некрасиво и несдержанно. Она думала, что дочка уже спит, но мультфильмы по телевизору закончились раньше, чем Марина смогла уснуть, поэтому хорошей идеей показалось пойти обратно на кухню и попросить еще кусочек рулета с орешками. Его принесла вечером тогда еще «тетя Даша». Она очень красивая — на длинных ногтях у нее были нарисованы блестящие узоры, а одежда всегда была яркой. Марина хотела быть как Даша, когда вырастет, только брови не стала бы так сильно щипать.
Эту неожиданную соратницу мама нашла в клубе сетевого маркетинга. На работу кто-то принес глянцевый каталог с косметикой, на звонок с заказом ответила именно Дашка. Неунывающая, вечно к месту, она умела проникновенно слушать, просто и много болтать и сочувствовать. Так, после тридцати пяти, мама Марины нашла первую настоящую подругу. Даша делала маникюр, в свободное время распространяла косметику и была такой ухоженной, такой целостной в самой себе, что всё то разбитое в маме очень быстро нашло поддержку в новоиспеченной подруге.
«Я тогда всем гостям сказала, что он мне крестик золотой подарил, а это вообще-то был подарок родителей на тридцать лет. Хорошо, что не носила особо никуда. Позорище.»
Тетя Даша тогда ругалась. Не так, как Марк. Она назвала кого-то «козлиной». Достаточно скоро Марина поняла, что «козлиной» был ее отец. В тот вечер смущение от непонятного разговора пересилило желание выпросить еще кусочек рулетика. И в будущем Марина ни разу не прикоснулась к теме чувств мамы к мужчине, что больше не был ее.
Чей был Арзамасов теперь? Ну, он знакомил однажды дочку с какой-то Кариной. Она сильно пахла сладостями и носила глупые обтягивающие футболки. После того, как Карину сменили еще несколько подобных, он весьма разумно решил разделить свою прошлую семейную жизнь и нынешнее гордое холостяцкое положение. У папы был дом с большим гаражом за городом. Марина сама была там несколько раз, всего однажды с мамой.
Сейчас отец звонил иногда — в последний раз на ее шестнадцатый день рождения в сентябре. Он был хорошим, говорил нежно, никогда не забывал давать деньги, но всему знал цену — как машинным запчастям, так и своей свободе. Был ли в ней смысл?
В глубине души, Марина осознавала — нет. Отец передал управление мастерскими другу, выпивал, долго и упорно чинил старую машину. Он мог быть намного... счастливее? Нет, ей и в голову не приходило, что для кого-то счастье — не семья и достаток. Папа не был счастлив, но вернуть его было нельзя.
Как мог он выбрать придорожные кабаки с кислыми закусками вместо ее озорных косичек и смешного неуклюжего тельца в полосатых водолазках? Неужели вечера в караоке были приятнее ее маленьких концертов? Марина давала их только истинным ценителям — ее плюшевой собачке, двум вязаным зайчикам, дешевой старой кукле и папе.
Быть может, она была ребенком и ничего не понимала, но говоря откровенно — она не знала ответа до сих пор. И все же была уверена, что ниточка порвалась. Когда она плакала, рядом были только плюшевая собачка и кукла. Не он. А значит, что-то точно есть там — в самостоятельной жизни отдельного человека.
Была ли рядом мама? По мере возможностей. Только сейчас Марина могла предположить, как тяжело было ей с человеческой точки зрения. В детстве она вполне логично видела только какую-то потерянную грустную мамочку, а с возрастом научилась различать еще и обиженную женщину. Через некоторое время мама ушла с работы в школе, переехала в квартиру, которую было решено купить после продажи общей жилплощади, временами изливала душу и была очень собранной.
Что-то определенно произошло: сейчас мать решает проблемы и похуже своей, ведет достаточно успешную деятельность, пусть иногда задерживает оплату аренды своего кабинета. Часто уезжает на тренинги и курсы повышения квалификации. Такого семейного психолога еще поискать надо. К слову, когда мать в поездках, с Мариной остается Даша — так повелось еще с детства. Только в последние годы она начала воспринимать Марину и как свою подругу, поэтому могла не прийти в какую-нибудь ночь. Конечно, ничего плохого не происходило. Но Марину опять бросили. Ради жизни. Интересной и полной. Той, которой предстояло обзавестись и ей однажды.
Некоторое подобие этой самой «жизни» она ощущала, когда речь заходила о Санченко. Ничто в мире ее слабого семейного равновесия и иллюзий реализации и близко не походило на ту полноту и яркость существования Марка. Поэтому даже когда кто-то рядом просто упоминал его имя, Марина моментально внутренне поднималась — это ее друг, о нем говорят, он интересен, а выходит, она тоже.
Вряд ли хватило бы сил на признание, но она хотела быть любимой. Чтобы люди вокруг встречали ее с улыбкой, верили в ее будущий успех, да просто желали ее общества. Она ведь не делала ничего плохого.
Прекрасным шансом заполучить немного внимания были выборы Президента Школы. Этот пост ввели буквально в прошлом году, тогда же появился полноценный официальный школьный совет старшеклассников. Раньше все просто держалось на кучке инициативах ребят, которые так или иначе есть в каждой параллели. Сейчас же проводились собрания, выборы, устраивались межшкольные слеты и прочие увлекательные активности.
Марина одной из первых присоединилась — в девятом классе уже было можно, но к посту Президента ее точно не пустили бы. В этом году хотелось попробовать. Она активная, хорошо общается с педагогами по внеклассным занятиям, часто ведет школьные концерты и торжественные линейки. Не то, чтобы были другие варианты... Но будь она плоха, ее бы не взяли!
Каждый понедельник и четверг Марина приходит немного раньше. Президента выбрали еще в сентябре — активный парень из параллельного класса, который уже возглавлял клуб дебатов в прошлом году и планировал поступать на социолога. С ним Марина тоже не стала тягаться, но по печальному стечению обстоятельств он слег с травмой спины — неудачный прыжок в бассейн, кажется. Хотели передать статус другому претенденту — той самой Насте, которая была на фото, но оказалось, что она согласилась участвовать в выборах только за пятерку по обществознанию. Перед Новым годом планировались перевыборы. Единственным достойным конкурентом была Кристина — она с седьмого класса занималась в театральной студии и ставила миниатюры. В последние месяцы они с Мариной пополам делили обязанности Президента.
Кристина была фанатом креатива — ставила странные флэшмобы где надо и не надо, пыталась вставлять в программу концертов школы какие-то глупые юмористические миниатюры с современными шутками, понятными не всем. Арзамасова же была убеждена, что официальные мероприятия должны быть в рамках и вызывать уважение. Очень хорошо получалось отрицать и то, что чаще всего по своей воле ученики приходили только на миниатюры и флэшмобы Кристины.
Перед выходом она взглянула на экран телефона. Щенок на обоях умильно глядел в камеру, но мордочку пересекали буквы уведомления. Марк хочет увидеться!
«Ну где девочка повесилась»
Стоит уточнить, что подобных трагедий в их среднеобразовательной не случалось. Эта байка пошла с начальной школы — Марина услышала ее на продленке. В крыле старших классов на третьем этаже была странного вида дверь — обшарпанная и неприлично грязная. Всегда закрытая. Конечно же, эти факторы очень быстро дали ей жизнь — мол, этот туалет закрыли из-за того, что там покончила с жизнью какая-то школьница. По факту, это был нефункционирующий женский туалет, в котором хранилась бытовая химия и строительный мусор. Марина увидела туалет открытым, когда туда заходила уборщица. Легенда, в которую никогда особо не верили, рассыпалась.
Ко всему прочему, в прошлом году туалет отремонтировали и теперь он был самым приличным в школе — с замками в кабинках и целыми раковинами. Но название сохранилось и уйдет только вместе с детьми, которые его придумали. Осталось недолго.
Коридоры были пустыми — несколько ребят сидели на полу у аудиторий, в некоторых помещениях еще не горел свет. Войдя в кабинет истории, она кивает Людмиле Георгиевне — пожилая учительница, которая, кажется, никогда не покидала это место. Заслуженный педагог, работает с первого года открытия школы.
— Проходи, Мариночка.
После выступления на День Победы в восьмом классе, Людмила Георгиевна очень полюбила Марину. Хорошо, что она не вела уроки у Арзамасовой, иначе услышала бы, как в прошлом году Марина выдала, что Вторая Мировая началась в 1941 году.
При своей активной позиции в общественной жизни, Марина отставала по многим предметам. Даже гуманитарные науки давались ей с трудом, если не было хорошего конспекта, который она проработала несколько раз. Не получалось, совсем не получалось! В отличие от остальных, Марина не позволяла себе списывать. Получала свои тройки, расстраивалась. Как психолог мама принимала это, но как ответственный за будущее своего дитя родитель — не жаловала очередной результат ниже желаемого. Иногда кричала, чаще просто укорительно и намеренно сдержано требовала поработать поусерднее. Маме приходится переступать через себя, Марина расстраивает ее. Ничем не лучше папы.
Сегодня на собрание никто не пришел. Выборы через две недели, необходимо обсудить, какой будет структура выступления кандидатов. Вместо этого Марина сначала слушала сочувствующие слова Людмилы Георгиевны, а потом, видимо в качестве утешения, еще и лекцию о современной молодёжи и отсутствии у нее норм приличия.
Первые три урока прошли не приятнее. В конце ноября начинать новые темы и понимать, как мало и одновременно много времени до конца полугодия, было невыносимо. Ее хотя бы не вызывали к доске. Еще и отопление почему-то перекрыли. Недавно же только включили! Сидя на физике, Марина подрагивала от знобящей усталости — она голодна и потеряна.
Крупная вязка свитера впилась в локти, опущенные на парту. Волосы неприятно щекотали лицо, а резинку она забыла. Надо бы их подкрасить, но Даша сказала, что до следующего года им нужно дать отдохнуть. В итоге они вымывались в какой-то невнятный тусклый розовато-рыжий и пушились. С рождения Марина была светло-русой, а волосы вились. Летом ей разрешили покраситься в модный пудровый цвет, но в итоге оттенок вышел более насыщенным и смывался как-то плешиво.
Таля пришла ко второму — немного опоздала на русский. Ей даже не сказали ничего. Поправила перекрученный широкий кожаный пояс поверх рубашки и села в середине класса. Учительница по русскому любила Виталину — она из тех, кто читает летнюю литературу и увлеченно обсуждает ее. Лучшими были занятия, на которых они с Талей говорили о чем-то, а потом Наталия Викторовна рассказывала истории из жизни. После урока дорога лежала в столовую. Но прежде они столкнулись в коридоре с учительницей по физике.
— Кирова!
Лицо Тали невозмутимо, хотя она определенно не желала этой встречи.
— Не хочешь сдать мне домашний конспект? И почему тебя не было на уроке? Посещение школы теперь свободное стало?
Черт. Она здесь дежурит, точно. Завтракает кровью учеников.
— Только хотела к вам зайти, Мария Степановна. Конспект у меня с собой, вот.
Таля тянется к сумке, но взмах полной руки ее останавливает.
— Отнесешь в кабинет, не буду же я тут стоять с твоими писульками. И, пожалуйста, окажи такую милость, Виталиночка, появись на следующем уроке. У нас тест, подготовку ты пропустила. Видимо, все знаешь. Вот и проверим.
— Да, Мария Степановна, большое спасибо.
И за что Таля благодарит эту старую жабу? Ничего хотя бы не противного она не сказала. В итоге приходится еще и зайти в кабинет физики, чтобы оставить там тетрадь.
— Проще не связываться. Ну стану я ей объяснять, что культурологу не нужна физика, ну разве она послушает? Для нее здесь жизнь. Вся эта старая школа травмирована до мозга костей — для них наши сознательные выборы как оскорбление. Ты представь, годы проводить в обществе детей и ожидать от них стандартных социальных откликов — подчинения, уважения. Мозг выворачивается наизнанку. Только формулы и держат в своем уме.
Как говорит! Марина душу продала бы, чтобы без подготовки, да даже без стараний, не утруждаясь, так выстраивать свои мысли. Когда говорила Таля, невозможно было не слушать. Потому что она не сомневалась в том, что ее слова имеют смысл и что те, кому надо, поймут. Она вообще очень многое осознавала глубже. Поэтому показать ей фото было так важно. Не зная, как подвести к этому, Марина просто открывает диалог с Марком и открывает вложения.
— Это в субботу у Сережи, представляешь?
Виталина делает глоток низкопроцентного кефира — она не ест в столовой — и склоняется над опущенным на стол телефоном.
— Задницы Савицкой и компании? Я уважаю твои интересы, Марин, но это вообще не то, что мне охота наблюдать за завтраком в понедельник.
У Кировой крупная, но совсем не массивная челюсть. Точеная, с аккуратным подбородком и ровными скулами без резких впадин под ними. Нос прямой и небольшой, а у губ удивительно приятный необычный изгиб. Она вообще необычная. Обожает льняные рубашки, обязательно подпоясывает все свободные вещи. А волосы у нее прохладного светлого оттенка. Настолько густые, что даже в небрежных пучках лежат красиво!
Когда она улыбается, у уголков появляются мелкие морщинки. И сейчас она улыбается, но это не находит отклика в Марине.
— Дальше там.
Замечая озабоченность подруги, Таля все же уделяет внимание фото и ведет себя намного более сдержано. Разве что склоняет озадачено голову на фото, где Вика повисла на Тиме.
— Ну, я предполагала, что у Виктории мало самоуважения, но это правда впечатляет. — говорит она и делает еще глоток кефира, поглядывая на пока что пустующий стол, за которым обычно сидел одиннадцатый класс.
— А Тима? Он, кажется, целовался с ней... — получается более опечаленно, чем хотелось бы.
— Романовский-то? Ты считаешь, что он избирателен в вопросах девушек? – уточняет Виталина, изящно выгибая бровь.
Только Таля умела задавать вопросы так, чтобы Марине действительно хотелось размышлять над ответом.
— Сама посуди, он ни с кем не встречается. — набирается уверенности она.
— Что ж, это говорит исключительно о том, что он не только неизбирательный, но и безответственный.
Оказалось, Тима был в столовой. Просто сидел в стороне от обычного места. Вместе с Сережей. Марина поняла это, когда Таля кивнула в их сторону. Внутри взволновано упало — не заметил ли он, что они обсуждают их? Но кажется нет, они сами о чем-то разговаривали. Немного поглядев на Романовского, Марина отметила, как шла ему темно-синяя рубашка, но потом перевела взгляд на сложенные руки и осеклась. С пальцев куда-то пропали перстни, но именно этими руками он трогал Савицкую.
— Почему ты так не любишь Тиму? — невольно спрашивает Марина, отводя взгляд.
В вопросе читалось «Как?». «Как ты можешь не любить Тимофея Романовского? Как это сделать?». Со стороны очень просто, но ведь посмотришь и задержишь взгляд. Он заставлял Марину впадать в задумчивость, но при этом чувствовать себя легко и оживленно от волнения. Это было так приятно.
— А почему не люблю? Мне плевать. Не уважаю — это ближе к истине. Пойми правильно, я не знаю лично Романовского, но судя по всему интересы у нас разные.
Было что-то во взгляде Марины — то ли мольба, то ли непонимание. Невинность даже какая-то. Акварельные разводы веснушек на толстой, не пропускающей вен, коже и непонятный, трудно определяемый оттенок глаз делали ее почти до забавного беспомощной.
— Марин, стандартный набор: чужие деньги, проблемы с семьей, сомнительное спортивное прошлое. Романовский не бог и даже не актер — просто он умеет жить и преподносить себя. Не ведись хотя бы ты, очень прошу.
Ожила. Неужели. Вздрогнула, взглянула диковато в сторону и ссутулилась.
— Да не ведусь я, просто непонятно, что он нашел в Вике... — неуверенно отзывается она.
— Моральную несформированность, духовную бедность и много водки внутри. Очень подкупающая смесь.
Не говоря больше об этом, они уходят на третий урок. И все же внутри у Марины неспокойно — то ли слишком много, то ли слишком мало ей сказала Таля. Ясно одно — этого определенно недостаточно, чтобы унять зудящее волнение. Это даже не из-за Тимы, как минимум не в том смысле, в котором это решила Виталина.
Что, если он на самом деле изнасиловал Вику? Или это было обоюдно? Наверное, Марина просто не хочет несправедливости. Или наоборот, хочет чего угодно. Но для себя.
На физкультуру она переодеваться не стала — после урока встреча с Марком, не хотелось ни опаздывать, ни приходить взмыленной и растрепанной. Учительница — молодая женщина с грубым голосом, — предупреждает, что на следующем уроке все же поставит два. Если не пользоваться ее расположением слишком часто и нагло, то «следующий урок» не настает никогда.
Таля провожает до окна, которое находилось в стороне от этого несчастного туалета, и уходит. Она нечасто оставалась, когда с Мариной болтал Марк. Понимала, что эти разговоры имеют особенное значение, и понимала, наверное, глубже, чем сама Марина.
Марк рослый и светловолосый, весь детский вес словно перешел в рост и крупные мышцы. Он носит разноцветные футболки-поло, пахнет недорогим мужским парфюмом и гелем для волос. Немного несимметричная челюсть, светлые глаза за обрамлением длинных прозрачных ресниц и вечно загорелая кожа. Санченко — чертово солнышко, к которому только и тянуться. От таких людей паталогически хочется получать заботу и внимание, поэтому внутри у Марины теплеет. Они обнимаются — так сдержано и аккуратно, что даже сильно постаравшись, намека на что-либо не разглядеть.
— Пришел в себя? — улыбается она, прислоняясь к подоконнику.
— Ну такое. Видимо, что-то было паленым, Настя еле живая.
В этом обманчивое преимущество юности — сколько бы боли, яда и перспектив на смерть ни было внутри, снаружи ты свеж и полон сил. Это радует — Марина помнит времена, когда в качестве исключения даже молодая выносливость Санченко стала отступать. Сейчас ни худобы в лице, ни тусклости кожи. Как хорошо.
— Я все еще в шоке с фоток. Вика так ничего и не вспомнила?
— Не-а. — он оглядывается на парочку хихикающих девочек, прошедших позади. — Вообще ничего. Но выглядит она сегодня прям хреново.
Интересно, что в понимании Марка... Ну, вот так?
— Да это еще так, трэша бывало и больше. Представляю, что будет на Новый год.
Ах да. Конечно. Новый год они тоже празднуют вместе. Очередной укол зависти — Марина в лучшем случае отметит с мамой и Дашей, а потом сходит с ними в центр, чтобы посмотреть на салют. Какие тут тусовки.тМарк, видимо, замечает в ней намек на эту горечь, потому быстро добавляет:
— Ты же знаешь, я бы позвал тебя, но...
— Да нет, у вас своя компания, я точно не хочу лезть.
Получается убедительно, пусть с каждой минутой становится все более очевидно — хочет.
— Мне об этом вообще некогда думать, скоро выборы Президента, я готовлюсь.
— Блин, ты конечно это... Скажи, тебе реально так интересно? — спрашивает Марк, и Марина напрягается, внезапно стыдясь своей страсти.
— Ну да. Это хорошая практика.
— Ладно-ладно, просто... Я бы просто не смог. Я эти школьные турниры по волейболу терпеть не могу, не то что все остальное. И почему я постоянно должен их организовывать?
— Ну, стану Президентом и можем это поменять. — она пожимает плечами, чувствуя упоение от несуществующей и не принадлежащей ей власти.
— О-о-о, я б тебя расцеловал, отвечаю, Семеныч просто достал.
«Семеныч» —пожилой физрук, обожающий наших парней-спортсменов, а особенно Санченко. Марк для него почти юный бог волейбола. Перспектива такой благодарности подстегивает. Марина вдруг понимает — сделает что угодно, но получит этот пост. Жизнь тогда забьет ключом, она получит все, о чем только могла мечтать. Мечты, конечно, не богатые. Вот только «выборы» были скорее номинальными. Пост отдавала администрация школы — завучи и педагоги дополнительного образования. И с Кристиной тягаться будет непросто.
— Сам понимаешь, есть Ржевская. Ее многие знают... Мне нужно больше поддержки. — опускает взгляд Марина.
— Блин, ну... Я могу поговорить с ребятами. — он поправляет лямку своего рюкзака.
— Не надо, — поспешно откликается она, — будет выглядеть жалко. Тем более, выбирают же не ученики. Просто кому нужен Президент, которого толком не знают?
— Ладно, может получится как-нибудь там просто сказать... Может, у меня на ДР.
День рождения. У Марка он 7 декабря. Совсем скоро. Каждый год Марина планировала грандиозный подарок и к нему обязательно трогательное письмо, в котором год от года все больше откровенности. Но ни разу эти дары из фантазий не стали реальностью. В итоге приходилось дарить что-то нейтральное и без намека на внимание. Она очень быстро поняла, как глупо ты выглядишь, когда вкладываешь всю душу в подарок мальчику, который даже не зовет тебя на празднование своего дня рождения.
В этот раз ожидать чего-то нового не стоило точно. Санченко исполнится восемнадцать. Это должно быть нечто очень массовое, пропитанное атмосферой всех этих лет — чтобы с горечью от дыма сигарет, головокружением и ощущением собственной безусловной бесконечности. Ей, будь она хоть лучшей из лучших, там места не найдется по умолчанию.
Шею и руки покалывает, омерзительная прохладная дрожь унижения и непонимания. Это беспомощное загнанное состояние знакомо — так происходит каждый раз, когда Марина подбирается так близко к нему, но неизменно останавливается за границей полноценной жизни Марка.
К тому моменту они уже отошли от окна, следующие уроки у них были в соспедних аудиториях. Поднимаясь по лестнице, в какой-то момент Марина была грубо отодвинута. Кажется, при этом было что-то сказано, но она не разобрала. По интонации малоприятно.
Пахнет гелем для душа, дешевым и сладким. Скорее всего, это был раскрывшийся на коже шлейф какого-то дорогого парфюма, но Савицкая дешевила все. Именно она так тактично прошла вперед, поднимаясь теперь на пару ступеней выше. Облегающая юбка из бордового трикотажа только подчеркивала природное милосердие. Даже Марк мимолетно задерживает взгляд на поднимающейся Вике.
Моментально перед глазами предстают знакомые фото. Та же фигура, та же девушка, но под страшным влиянием. Сейчас такая отстраненная, брезгливо-возвышенная, но она ведь понятия не имеет, в каком виде ее наблюдали. Красивая черная шифоновая блузка, идеально выпрямленные темные волосы, маникюр — да ей даже школьные стулья не оставляли стрелок на колготках. Вика вознесла себя сама. Это не всегда выглядело уместно. Кто-то посмеивался, когда видел Савицкую. А Марина не могла. Это не было смешно. Это было грустно, потому что работало. Она даже попробовать быть такой не смогла бы — откуда идет эта масштабность, несомненная твердость в позиционировании себя?
Она была такой же, когда не могла ответить у доски или когда неловко стягивала узкие джинсы в раздевалке? И ей никогда не было стыдно за свое поведение?
— Так странно... — качает головой Марина, глядя вслед удаляющейся Савицкой.
После она замечает, что с ними кто-то поравнялся. И еще не обернувшись понимает, что это Романовский. Его силуэт было трудно спутать. Он бросает беглый взгляд вслед уже улетевшей Вике, при этом определенно подавляя в себе что-то. На Марину он не смотрит, даже не замечает ее. Хочется исчезнуть и как можно скорее.
— Че, мозг ебала? — Марк, вероятно, более осведомлен об этих отношениях.
— Как будто без нее проблем мало. — низко отзывается Тим, склоняя голову.
Марк поджимает губы — они обсудят это позже. Пусть для них Марина просто тень, факт ее наличия ставит перед ними рамки. Неужели Тим и Вика имеют что-то? Будут иметь? Было бы обидно, если бы такой парень как Романовский, обратил внимание на Вику. Да любой парень. Потому что... слишком много для одной.
Они дошли до четвертого этажа в молчании, Марк быстро приобнял Арзамасову на прощание, а Тима прошел мимо, словно и не было никого. Только рюкзак бил по гибкой спине в такт широким шагам да голова склонилась. Отчего-то все это было грустно.
-
Таля куталась в объемный плащ с укороченными рукавами. У нее вообще было много необычной одежды. Комбинации получались неочевидные. Марина повыше застегнула давно вышедшую из моды темно-зеленую «парку» с поношенным мехом. Первые заморозки были совсем близко.
— Мне нужно отдать Ксюше ключи, вон она.
Оксана стояла рядом с Марком — он курил, что было неожиданно. Казалось, будто она тоже только подошла и он объяснялся за это. Санченко бросил как только серьезно взялся за спорт. Он приехал из лечебного центра, оставив там все зависимости. С тех пор Марина не видела его курящим. Ксюша, наверное, тоже.
Только Окс имела право его отчитывать, а Марине оставалось петлять бесцветным взглядом от края ее кожаной куртки с подкладкой к его идеально вычищенным кроссовкам. Тим сидел на невысоком ограждении перед клумбой жилого дома.. Его видеть с сигаретой было привычно, но от того не менее волнительно. Он опирался локтями в колени, темное пальто натянулось на плечах. Что-то происходило.
Едва заметный жест: когда между Талей и компанией остается пара метров и Оксана замечает ее, задается немой вопрос. Стоит Ксюше минимально выразить протест и Таля не обнаружит своего присутствия. Но все выходит иначе — она кивает, переключаясь с Марка на Виталину. Передышка. Тим поднимает взгляд — Марина старается смотреть только на Оксану, но неизбежно замечает его внимание. Он смотрит на нее? Поспешно выправив сожженные волосы из-за уха, пытается изобразить внимательное спокойствие на лице. Старательно приподнимает брови — так веки не кажутся настолько опущенными. Савицкой с ними не было. А вдруг он от этого выглядит таким загруженным?
Мозг эмоционально нестабильного подростка всегда полон вопросов, каждый из которых задевает глубже предыдущего, и ни один из которых не имеет ответа.
Слишком увлеченная тем, чтобы не выразить своего внимания к Романовскому, Марина немного теряет суть происходящего, Ксюша же тем временем окликает Тима. Пора снова включиться в разговор:
— Тим, а кто тебе еще раз был нужен? Ну книга эта, на дополнительное от Соньки.
«Сонька» — София Араратовна, педагог русского и литературы. Низкая старушка армянских кровей, для которой не существовало оценки выше 4 и альтернативного собственному мнения.
— Замятин. «Мы». — он как раз докурил и поднялся.
Сначала Марине показалось, что он идет к ней, но Романовский обошел их с Талей, выбрасывая окурок в урну. Как хорошо, что она не краснеет явно, хотя свитер уже прилипает к зудящей от жара спине.
— Вит, у тебя есть же? — почти риторически спрашивает Оксана.
— Да, только издание старое, читать будет неудобно. – просто пожимает плечами Виталина.
— Ему просто показаться с ней пару раз, сочинение скатает. — отмахивается Окс, а Тим и вовсе никак не реагирует.
Наконец повод взглянуть на него. Он смотрит в их сторону, но не встречается с ней взглядом. От холода на скулах, словно ссадины, проступает румянец.
— Без проблем, скажешь, если будет нужна. — Таля сносит его взгляд совершенно без эмоций и спокойно прощается с сестрой.
Арзамасова хотела бы остаться подольше, но повода нет. Она машет Марку и не смотрит на Романовского, чувствуя приятное волнение. Жалко, у нее нет этой книги. Хотя... Они уже подходят к дому Марины, когда идея возникает сама собой.
— Таля!
Даже вздрагивает от оживленности в голосе Марины.
— Слушай, дай мне эту книгу. Ну, «Мы». Скажи, что одолжила мне ее. Тогда у него будет повод со мной встретиться.
Она-то была мастер в создании поводов для встреч — столько лет придумывала их для Марка. А здесь все складывалось идеально.
— Марин... — начинает с усталым сочувствием в голосе Таля, но тут же осекается. — Ладно, хорошо.
Как хотелось ей сказать, что не нужно изворачиваться, что не стоит он внимания. Что человека красит независимость, но Марина была зависимостью, жила ею. Она одержима состоянием болезненной нужды — поэтому стремится к публичности, при этом боясь внимания, поэтому так отчаянно хочет тех, с кем нехорошо. Но понимала это только Виталина. Так же, как понимала, что не она здесь вершитель судеб и не в ее праве давить на Арзамасову. Пусть живет.
----
Понедельник. 25.11.
21:43.
Марк Санченко:
Тим
Ты же знаешь
Только скажи
Я впрягусь
Тимофей Романовский: был онлайн 15 минут назад.
---
Понедельник. 25.11.
21:54
Марк Санченко:
Но ты уверен ?
Тимофей Романовский:
сейчас да. готов всех их разъебать. кирилл пока говорит подождать. до конца недели разберемся.
---
Понедельник. 25.11.
21:41
Тимофей Романовский:
окс говорила, ты можешь дать мне книгу.
Виталина Кирова: была онлайн сегодня в 17:56