Единый государственный выход

            Марина сидела ровно напротив объемной спортивной сумки, что постепенно поднималась и увеличивалась в размерах. Поверх изношенного коврового покрытия лежат предметы первой необходимости, которые останется положить в самом конце. Ноги затекли от рассиживаний на полу. И это учитывая, что благодаря Тале сборы заняли в два раза меньше времени и все вещи компактно вместились в одну сумку.

— Слет Лидеров — это вообще, мне кажется, очень в твоем стиле. Целую неделю находиться среди таких же активистов, участвовать в состязаниях. Жаль, что такие мероприятия начали устраивать, когда нам осталось учиться пару лет. — поддерживает вяло текущую беседу Кирова.

Марина и ещё несколько особо амбициозных ребят их школьного совета следующую неделю проведут на Слете Лидеров. Как верно подметила Таля, событие очень подходящее для Марины. И тем не менее, особых надежд она не питала. В составе ее компании всего два человека из параллели, остальные младше. И уезжая на эту неделю, она лишает себя единственных интересных моментов в ее дурацкой рутине — моментов, в которые она видит Романовского в школе.
До пошлости однообразный слякотный февраль растянулся в бесконечность. Не без труда, после странной снежной грозы, он наконец переродился в сухой, но все еще морозный март. Эти недели не были примечательными, за исключением того, пожалуй, что Марина наконец полностью вступила в полномочия Президента школы. Она участвовала в разных тематических неделях, помогала устраивать активности для младших классов, и провела пару никому не нужных концертов.
Бывают периоды, в которые ничего не происходит. И если сначала Марине казалось, что это так влияет погода и тяготы самой длинной четверти в году, то потом пришло очевидное открытие — она жила от момента, когда о ней вспомнят, до следующего подобного. Остальное время проходило в воспаленном наблюдении того, как всё снова проходит мимо. Она и раньше следила за тем, как ее друзья проводят время без неё, однако, теперь все это взывало не к поверхностной зависти, а к глубинной горькой обиде.
Марина не понимала, почему ее не могут пригласить к себе в столовой, позвать поболтать в коридоре. Это ведь не сложно. Все вернулось к началу, где Арзамасова тоскливо листает ленты социальных сетей тех, в чьих жизнях не играет особой роли. К такому, оказывается, тоже привыкаешь.

— Это только звучит нормально. По факту — завезут на пустую турбазу и будут надоедать разными навязчивыми соревнованиями. — безразлично пожимает плечами Марина.

Виталина приоткрывает рот, пытаясь сообразить ответ, но тут же закрывает его, с каким-то стыдливым вниманием наблюдая за сборами Марины. Она подтягивает к себе колени, чувствуя мелкий сор на ковре через тонкую ткань брюк. Почему-то сегодня Кирова ощущает себя так полностью — очень грязной, припорошенной кучей липких соринок, каждая из которых колется больнее предыдущей.
Таля видит костлявые запястья Марины, которые причудливыми изгибами переходят в дрожащие пальцы с ярким маникюром на ногтях. Туповатое, плотное безразличие в тяжелых веках, в опущенных уголках тонких губ. Марина менялась — начала носить объемные свитера с крупной вязкой и высоким воротом, все чаще гладко зачесывала волосы в хвост, позволяя разглядеть плавный переход по макушке от теплого русого у корней к вымывающемуся рыжеватому. Взгляд Арзамасовой стал чуть более безучастным, глаза превратились в запыленное матовое стекло. В комнате тонко пахло проспиртованной, забродившей настойкой с прохладным мятным душком — словно валокордин.

— Может, сгоняем в торговый центр, когда я приеду? — неожиданно подает голос Марина, звонко застегивая молнию на сумке.

— Конечно. — охотно отзывается Виталина. — А когда ты возвращаешься?

— Седьмого. Ну, восьмого марта мама не пустит никуда, а вот девятого может получиться. Как раз перед возвращением в школу что-нибудь новенькое куплю.

Виталине на миг кажется, что в Марине вновь проявилась свойственная ей живость, словно сошла мутная осадочная пелена с ее лица. От этого так тяжело ей запнуться на вздохе, отвести взгляд. Телефон в заднем кармане вибрирует уже не в первый раз — Таля намеренно не заостряет на этом внимание.

— Кто тебе там все пишет? — Марина выдавливает из себя усмешку, но смотрит тяжело. — Ты вроде выключаешь Интернет по вечерам.

— Знаешь, я как-то поняла, что меня больше не волнует всё так сильно. Теперь спокойно могу без этого. По поводу девятого... Я уже обещала помочь кое с чем. Прости. — неловко хмурится Кирова.

Марина спокойно вздыхает, опуская взгляд. Они обе сидят на полу, держась какой-то странной дистанции. Расстроена ли она? Бог его знает. Арзамасова в какой-то момент перестала делиться с лучшей подругой всеми переживаниями. Она начала сомневаться в безусловности их взаимопонимания. Кому бы она ни говорила о своих чувствах и переживаниях, никто не давал ей надежды, никто не облегчал ее вывернутой души. Смысл искать в ком-то поддержки, если всем безразлично? Ни одно пренебрежительно-заботливое рекомендательное словцо не изменит ее чувств, лишь окрасит их большей горечью.
На контрасте с этим Кирова казалась ей еще более целостной. Марина потеряла эмпатичность к подруге, она не чувствовала её тревог. Присмотрись Марина внимательнее, она бы взбесилась тому, как явно начинала цвести Кирова. То бледная, то румяная, звонкая и искрящаяся, как мартовская капель, Таля кусала зацелованные губы и дышала слишком глубоко. Она касалась себя, как человек, который знает, что его хотят касаться. Такие вещи меняют людей коренным образом, но Марине было не до того. Она видела только светлое, нежное лицо с опущенными веками и не сомневалась в том, что нет в этом сосуде из благополучия и осознанности места её буйным неудовлетворенным метаниям.

— Забей тогда. Я с Лерой съезжу. — легко пожимает плечами Арзамасова.

Это была хорошая, здравая реакция. Но не в их отношениях. Стена, растущая между ними, не была фатальной и грозной. Это походило больше на притяжение к разным полюсам. Они расходились без причин, без конфликта. Просто медленно выбирали разные дорожки, где уже не могли понять друг друга правильно. На то были, разумеется, свои причины.
От этих самых «причин» у Тали высвечивается несколько уведомлений. Тим предлагал встретить её у дома Марины, время перевалило за десять вечера, когда Кирова наконец распрощалась с Мариной, слушая вслед, как её мама приказным тоном кричала на Арзамасову, убеждая взять в поездку шапку.
Таля отказывается — до дома не так далеко, да и неизвестно, какая случайность может вынудить Марину взглянуть в окно. Да, дела все еще обстояли как прежде. Жизнь Виталины крутилась вокруг просчета разного рода случайностей, которые помогут ее впечатлительной и любопытной подруге узнать правду.
Сначала насторожило то, что Арзамасова перестала обсуждать с Талей любую касающуюся Романовского мелочь. На контрасте подобное было очень странно и несколько дней Кирова провела в нешуточном напряжении. Она с небывалым вниманием следила за тихим, по-нежному воспаленным поведением Марины, которая часто напрягала уголки губ и опускала взгляд. Облегчение, по превратной закономерности их отношений, пришло в день, когда Марине стало хуже некуда.

— Представляешь, Тима танцует вальс с Савицкой на Последнем Звонке! Мне Марк сказал. — слабо и тонко взлетел ее голос.

Виталина опешила. Внезапно перед ней стала проявляться совершенно новая картина — Марина была свято убеждена, что Виктория имеет тесную связь с Романовским. Вот, куда было направлено ее заостренное лихорадочное внимание, вот что трагично скользило в ее замутненном взгляде! К собственному стыду, Таля испытала облегчение. Отрезвляющее облегчение.

— Ну послушай, это ничего не значит. Они же не сами распределялись, я думаю. — успокаивающе покачивает головой Таля.

Она не столько думала, сколько знала. Потому что непосредственно присутствовала при том, как ребята решали возникшую проблему — классная руководительница «настоятельно порекомендовала» включить в программу их Последнего Звонка вальс. Ответственными назначили Грученко, ссылаясь на его танцевальную деятельность, и девушку из их класса Лизу — тоненькую красавицу с гладко выточенными мышцами, которая занималась пару лет бальными.
В тот день Арзамасова не пришла в школу, и Таля сидела рядом с Оксаной в столовой. Напротив сидел Сережа и расписывал что-то в тетради, вырисовывая параллельно схему расстановки пар.

— Так, получается Настя с Игорем, я с Сережей, Миша будет с Дашей, Влад или Саша пусть будет с Соней, а Романовский с Викой, и еще... — задумчиво перечисляла Лиза, загибая пальцы.

— Почему я с Савицкой? — насмешливо хмурится Тим, бросая быстрый взгляд в сторону Тали.

— Блин, ну ты же знаешь, с ней никто не захочет, ну Тима... — в умоляющем жесте складывает ладони Лиза.

Романовский вздыхает, поглядывая на Виталину, которая лишь мелко кивает. Приходится сдаться.

Марина, конечно, не подозревала об истинной антипатии Тима к личности Савицкой. В ее глазах у них медленно настраивалась интересная и неизбежная связь, которую точно укрепит совместная подготовка танца. Об этом она думала, стоя на дискотеке в последний день Слета Лидеров.
Мероприятие оправдало её низкие ожидания — большую часть времени приходилось симулировать вовлеченность, участвуя с командой своей школы в разных соревнованиях, флэшмобах и прочей дряни. На слете Марина ближе начала общаться со своей одноклассницей Олей, по большей части вынужденно, из их класса в группе были только они двое. Ну, еще Котов, но что с него взять?
На дискотеку она тоже пошла после уговоров Оли, которая страшно хотела потанцевать под Тиму Белорусских. Стоя в центре активного действа, Арзамасова удивлялась тому, какая отстраненность сформировалась в ней за последние месяцы. Раньше ей правда нравилось проводить так время, а теперь она все чаще уходила в пассивную задумчивость. Она теряла целую неделю, думая о том, как там обстоят дела в школе. Пока ей выпадала честь заниматься разным бредом на Слете, Тим спокойно мог сойтись с Викой, и что тогда? Правда, ну что?
Марина тоскливо вздыхает, глядя на танцующих школьников, а после решает уйти в корпус и попытаться уснуть. Или потратить еще немного мобильного интернета на просмотр Инстаграма. Она уже почти добирается до конца коридора, когда её окликают.

— Ты уходишь уже? — глотая шипящие звуки спрашивает стоящий в паре метров парень.

Котов казался Марине странным в известной степени — он часто рисовал каких-то аниме-персонажей в своем блокноте, мало разговаривал и на постоянной основе надевал один и тот же свитер с поношенной рубашкой. Пока в её душе держалась невзаимная верность Тиму, даже мысль о том, чтобы взглянуть на сутулые квадратные плечи одноклассника казалась до забавного абсурдной.

— Ну да. — слегка сконфуженная его внезапным вниманием отвечает Марина.

— Я думал... Ты потанцевать может хочешь? — он привычным жестом одергивает свитер, глядя куда-то в сторону.

— Нет, прости, Никит, мне еще вещи собрать надо. — отмахивается Марина.

— Может погуляем как-нибудь на следующей неделе? — с ломанной выразительностью ведет неровными плечами он.

— Не знаю, можно... Ладно, я пойду.

Марина оставляет Котова стоять наедине со своей растерянностью, а сама направляется в комнату. Она намеренно оставила там телефон, имея слабую надежду отвлечься этим вечером от всего, но получилось сомнительно. Сев на небольшую кровать с жестким матрасом, Марина разблокировала экран, моментально обращая внимание на одно из уведомлений.

Пятница. 06.03.

18:36

Анастасия Бураева:

Марин, привет. Меня подруга позвала завтра в бар, у нее там какой-то повод, она предложила взять с собой кого-нибудь. Ты не хочешь сходить?

Арзамасова нетерпеливо заводит прядь волос за ухо, чувствуя, как в груди беспокойно заводится сердце. Конечно хочет, конечно! О ней вспомнили, ее позвали! Как же приятно! Но вместе с тем рождается куча вопросов.

Пятница. 06.03.

19:29

Марина Арзамасова:

Я с радостью. А меня пустят, мне же 18 нет?

Это была не единственная проблема, да, но решить остальные Марине предстояло самостоятельно — уговорить маму пустить ее, придумать правдивую легенду... Но со всем этим она уж точно управится, обязана управиться!

Пятница. 06.03

19:31

Анастасия Бураева:

Пустят конечно. Это бар какого-то её друга так что все ок. На крайняк у меня паспорт будет. Отмажемся.

Арзамасова издает тихий радостный вскрик, взволнованно сжимая пальцами телефон. Вечер перестает быть тоскливым. А вдруг там будет и Тим?!

Пятница. 06.03.

19:31

Марина Арзамасова:

Тогда давай. Спасибо за приглашение.

Марина довольно улыбается, пробегаясь взглядом по пустующей комнате. Все налаживается.

-

Он вытянулся на постели, наблюдая за тем, как она старательно затягивает ремень, раз за разом все туже оттягивая пряжку. Руки слегка подрагивают от прилагаемых усилий. В какой-то момент она просто снимает ремень и отбрасывает его на туалетный столик. Тим замечает, как Таля опасливо косится на него, поджимая губы.
Ему было больно видеть Виталину в такие моменты. Она уходила переодеваться в другую комнату, смущенно поправляла затянутые на талии пояса и часто, так часто уязвленно опускала взгляд, когда Романовский слишком долго любовался ей. Тим давно признал, что Кирова — самая красивая девушка в его жизни.
Он любил переливы цвета в ее густых волосах, любил выступающие косточки на запястьях, слегка искривленные мизинцы, раскосые глаза со светлыми ресницами, широкие сложноизогнутые губы, архитектурно отточенные линии на подбородке.
И хотел бы полюбить ее тело. Заочно любил впалость ее талии, над которой так часто измывалась сама Кирова. Любил округлые высокие бедра. Тонкие щиколотки, вьющийся узор вен на подъеме.
А Кирова их не любила. Не говорила с ним об этом, но знал — не любила. Более того, это была единственная вещь, которая могла привести её в нервный гнев. Как сейчас — Виталина пытается держаться, но подрагивающие руки и возбужденный румянец на лице говорят о том, как ей непросто. Тим не хотел, чтобы она сдерживалась при нем.
Романовский медленно поднимается с постели, искоса поглядывая на Талю, которая, сцепив зубы, красила ресницы. Он ведет шеей из стороны в сторону, разминая ее. Проходит пару шагов, останавливаясь у стеллажа с книгами, старыми блокнотами, альбомами. Медленно осматривает весь художественный беспорядок, размышляя, как бы отвлечь Талю. И внезапно улыбается, замечая отставленную в угол книгу.

— «Сумерки»? — с беззлобным удивлением спрашивает он, снимая книгу со стеллажа.

Виталина удивленно моргает, забывая, что секунду назад хотела срезать половину собственного тела кухонным ножичком. Она различает томик в руках Тима и смущенно улыбается.

— Ксюша подарила пару лет назад. Подумала, что раз я люблю читать, мне точно понравится. — она откладывает тюбик с тушью, вздыхая.

— И как тебе? — медленно листает книгу Романовский.

— Ну, Белла упертая и непоследовательная, а Эдвард эгоистичный придурок, который вечно сам себе на уме. — посмеивается Таля, поднимаясь с места.

— Прям как я? — приподнимает одну бровь Тим, усмехаясь.

— Прям как ты. — соглашается Виталина.

Она опускает руки на его плечи, приподнимаясь на носочки — вынужденная мера для компенсации разницы в росте. Таля благодарно, даже блаженно скользит взглядом по его лицу. Лукавая усмешка сменяется теплой улыбкой, а после уголки губ опускаются, он глубоко выдыхает. Рука Романовского дугой заходит за её спину, утопает в свободной ткани рубашки, ладонь останавливается чуть ниже ее лопаток. Он очаровательно вздрагивал, когда Виталина целовала его, после чего обязательно заключал ее в крепкое кольцо из рук.
Их совместный срок – пара недель, но за это время Тим впал в зависимость от аромата её волос и возненавидел себя за то, как до сих пор удивлялся, что она рядом, что сама касается и ищет его участия. Что её можно держать очень близко, и тыкать носом, и смеяться прямо поверх мягкой кожи, чтобы та шла мурашками. Таля же за это время стала понимать, как ощущают себя произведения искусства. Тим был таким осторожным, таким до умильного внимательным и ощущался, как живое воплощение глубокого обольщения.
Где-то позади слышится тупой стук — книга выпадает из его руки, Тим жертвует ею, чтобы пальцами пройтись по задней части шеи к ее волосам, скользнуть в их ровную мягкость. Предплечья впиваются в острые края полок, когда он прижимает Кирову к стеллажу — тот опасливо покачивается, явно не одобряя происходящее.
Его губы опускаются под выточенный подбородок, скользят по вытянувшимся сухожилиям на шее, замирают на углублении между ключицами. Воздух концентрирован ароматом ее парфюма — нежная, свежая сладость.
Романовский нагло солжет, если скажет, что ему бывало просто в такие моменты. Он понимал, почему люди занимались любовью так же хорошо, как понимал, что ничего подобного в его жизни не было. Нарочито свободные, пахнущие алкоголем и дымом ночи не походили на то, что Тим видел в Кировой. С ней хотелось чувствовать пульс в висках, накрывать губами тонкие веки над подрагивающими ресницами, раскрывать ладони, чтобы шире и отчетливее ощущать холодную кожу под ними.
И этого стоило ждать так долго. И он сможет подождать еще, вне всяких сомнений. Ведь работало подобное только при условии, что Таля доверчиво льнет к нему, свободно дышит и сдерживает улыбку. Притягивает его к себе, расслабленно, руками по телу.
Он бессовестно попадал под влияние собственного восхищения Кировой, противостоять таким вещам слишком сложно. Однако, как бы увлечен ни был Тим, он всегда с опаской ожидал того, что Виталина может в один миг застыть в настороженном оцепенении. Как в этот раз — он потерялся, ладонь скользнула ниже, туго обхватив впалый изгиб на ее талии. Романовский поспешно уводит руку к ее плечам, отслеживая реакцию.
Кирова не хотела бы, чтобы такое случалось. Она терпеть не могла моменты, когда внутри происходило это замыкание — в шее что-то сжималось, вся ее тело отвергало происходящее. Находясь под пристальным вниманием Тима, она каждый раз с сожалением опускала взгляд.
И ни разу Романовский не позволял ей чувствовать себя виноватой. Сейчас смотрит на нее — так понимающе, что стоит влюбиться еще раз. Ласково толкает кончиком носа под скулой, а после осторожно отводит от стеллажа, нежно обхватывая ее плечи.
Виталина смотрит на них в зеркале — снова такие непохожие. Её взгляд падает на лежащий на туалетном столике ремень. Губы уперто поджимаются, она делает шаг вперед и протягивает вещицу Тиму.

— Затяни его, пожалуйста. — смело приподнимает подбородок Таля.

— Ты уверена? — спокойно спрашивает Тим.

— Да, давай.

Она зачем-то оборачивается к нему спиной, впиваясь взглядом в их отражение в зеркале. Видит, как постепенно возбужденный румянец перерастает в лихорадочный. Глубоко вздыхает, напрягая пресс, чтобы живот слегка втянулся. Это небольшая проверка для нее. Пожалуй, она не догадывалась, насколько ситуация на самом деле была сложной. Оставалось только благодарить мир за то, что рядом был именно Романовский, который принимал любую ее сложность за священную данность, который был открыт к каждой ее проблеме.
Тим осторожно сводит концы ремня на ее талии, продевая один из них в пряжку. Проводит по отверстиям в искусственной коже. Таля прислушивается к ощущениям. Внутри бьется страх — как он видит ее? Насколько странно касаться её? Романовский останавливается, когда замечает, что дырочки закончились. Он застегивает ремень на ближайшей, осознавая, что ремень можно было тянуть намного дальше.

— Таль, мы всегда можем об этом поговорить. Когда будешь готова. — серьезно произносит он, глядя на неё через зеркало.

— Спасибо. — подрагивающими губами улыбается Кирова.

— Вита, вы готовы? — доносится из коридора.

— И ты, кстати говоря, самая красивая девушка в этой сраной вселенной, — он пожимает плечами. — Это если у нас вечер очевидных фактов.

Таля смеется, они выходят. Из комнаты Ксюши тоже слышится тихий смех. Сегодня их пригласили в бар. После дня рождения Сережи Виталина относительно сблизилась с Сашей — та пару раз писала ей, показывала эскизы новой коллекции кастомной одежды и аксессуаров. И сегодня Саша обнародовала ее — стилизация была посвящена женской эмансипации и приурочена к восьмому марта, а потому Кировой не могла не понравиться эта задумка. Чтобы отметить выпуск коллекции, какой-то друг Саши предложил свой бар, куда они все и собирались.
Оксана только приехала со съемки — она наконец вернулась к модельной работе после долгого перерыва. Марк по уже устоявшейся привычке сопровождал ее, хотя было очевидно, что он скорее мешает, чем помогает. Сейчас он сидел в кресле около постели, наблюдая, как Ксюша поспешно составляет новый образ.
Она выглядела намного лучше, сравнивать с тем, что было пару месяцев назад, невозможно. Теперь на приемы к психологу она ездила с Санченко, несколько раз он сам участвовал в беседе с доктором — худощавый пожилой мужчина с пытливым взглядом светлых глаз. И в эти моменты Марк начинал думать, что и ему есть, о чем поговорить. Правда, едва покидая кабинет, он снова полностью переключался на Ксюшу, заталкивая свои переживания куда подальше. Так было намного проще. Пожалуй, по-другому было никак.
Марк полностью заслонил свои чувства чувствами Окс. Только так он смог достаточно хорошо понять ее и полностью смириться с произошедшим. Или ему так казалось.
Через открытую дверь в комнату проникают разговоры в коридоре:

— Таля, там Марк молоко разлил... — смущенно сообщает Сеня.

Мелкий сегодня пришел вместе с Романовским, чтобы увидеть котят, которые уже усердно наращивали круглые животики и оставляли короткую шерсть на всех возможных поверхностях.

— Что? Санченко, ну боже, ну опять что ли?.. — с веселым возмущением восклицает Таля.

Далее разговор переходит на кухню, куда поспешно направляется Ксюша.

— Таль, я уберу, отнеси мою сумку в ванную, пожалуйста. — бросает она.

Марк медленно идет следом и замирает в дверном проеме. Сеня заинтересованно застыл в стороне, вокруг его ног крутился котенок. Мальчик взял бумажные полотенца и присел рядом с Ксюшей, которая оттирала широкую лужу из молока.

— Аккуратно. — тихо говорит она и заботливо отодвигает Сеню, который почти испачкался, неловко соскользнув салфеткой вперед.

Санченко глубоко вздохнул, чувствуя, как шершаво нарастает ком в горле. Оксана тихо переговаривалась с мальчиком, попутно почесывая котенка, который гладился о её бок.
Когда дело было кончено, она с улыбкой потрепала Сеню по волосам. Тот смотрел на нее, запрокинув голову. Ксюша хорошо ладила с детьми.
Марк отводит взгляд, уязвленно сцепив зубы. Он верил в то, что они поступили правильно. Но все же где-то очень глубоко считал. Мерно и дотошно. Оксана была бы уже на третьем месяце. Думать об этом было так тяжело, даже если бы ребенок остался, счастье было бы мрачным и волнительным. У этой истории не было счастливого исхода, и все же Санченко вдруг стало очевидно, что пройдут многие годы, прежде чем он перестанет испытывать сожаление и горечь.
Он вздыхает, притягивая к себе удивленную внезапной нежностью Ксюшу. Они были бы хорошими родителями, они станут хорошими родителями. Но не так, чтобы переживать и сомневаться. Когда мир уйдет немного вперед, когда в Окс появится зрелая сытость, а он немного возмужает, всё случится. И они непременно будут счастливы.
Марк не заметил, как из него ушел мальчишка. Возможно, он погиб вместе с их нерожденным ребенком. Но Санченко ясно осознал, что теперь он выходит в мир, где каждое его действие ограничивается правами и обязанностями. Где он сам должен и может решить, как поступать со своей судьбой. Где на его совести чувства любимых.
Мама часто говорила Марку, что он уже совсем «большой». Тогда на её губах появлялась растянутая улыбка, в которой трещинками виднелись все годы, что она провела за воспитанием сына. В глазах теплело — она думала о чём-то своем, о недоступном сыну. О временах, когда знала его крошечным и беззащитным. Но недавно мама впервые сказала ему совершенно другое.

«Ты уже такой взрослый».

В тот вечер Санченко сидел за сборником заданий по обществознанию и упорно составлял планы по предложенным темам. Голос матери звучал удивленно и слегка обеспокоенно, будто она увидела его впервые после долгой разлуки. Не было улыбки, не было тепла. Их заменило какое-то опасливое уважение.
Этого не случилось бы, не будь сказанное правдой. Марк не придал особого значения той ситуации, пока не решился поговорить с отцом. За миг до того, как он завел тяжелый и отчасти неожиданный разговор, в мыслях тихим фоном пронеслось «взрослый».
Взрослые идут вперед. Взрослые выбирают свой путь. Смотрят широко, не отвергают мир, с достоинством принимают все, что он предлагает. Санченко никогда не говорил так раньше. Никогда не смотрел так прямо в обрамленные морщинами глаза отца. И никогда не верил в то, что способен сам принимать правильные решения. Не верил, но сделал это однажды, когда прочувствовал боль своей девушки выше, чем собственную.
В тот вечер Марк Санченко обстоятельно побеседовал с отцом. На следующий день его посредственное обучение на курсах подошло к концу — больше они с Мариной не увидятся в знакомой аудитории. Позже Марк откажется от литературы в числе предметов, которые ему предстоит сдавать на государственном экзамене. В тот вечер Санченко сказал, что не продолжит дело отца. Что он нашел несколько факультетов, не связанных с журналистикой, что хочет посвятить жизнь финансам. Марк сказал, что сделал свой выбор. И что готов нести ответственность за него.

-

Комната Бураевой очень интересным образом говорила о своей хозяйке. Основное убранство, казалось, осталось здесь еще с ее детства: старомодный шкаф с несколькими полками за стеклянными дверцами, светло-розовые обои с серебристыми разводами, рабочий стол из самых дешевых, которые покупают детям ровно накануне поступления в первый класс. Где-то лежали плюшевые игрушки и стояли детские фотографии в изогнутых рамках.
Однако практически каждая вещь в комнате претерпела изменение. Стены были заклеены вырезками из журналов, рисунками, плакатами, на отдельных частях прямо поверх обоев был нарисован сложный узор неоновой краской, которая светилась в темноте. Полки шкафа за стеклом были завалены интересными вещицами, рассмотреть которые Марине так и не удалось за один раз — зарубежные издания журналов, пластинки, упаковки с краской, разноцветные шарфы, искусственные волосы. Ножки стола Бураева обвязала черной изолентой и каким-то образом расписала ее белыми иероглифами. Под потолком тянулась лента с подсветкой, которая меняла цвет.
Марина искренне пыталась не глазеть на это все, но не получалось. Она никогда не подумала бы, что собственное жилище можно так искусно украшать. Для этого, вероятно, нужен совершенно особенный склад ума. Видимо, Настя подходила ко всему в своей жизни креативно и смело. И это учитывая, что в общем и целом квартира ее походила на самую обыкновенную двушку семейства среднего класса с неухоженной прихожей и старыми люстрами.
Марина пришла к Бураевой за пару часов до назначенной в баре встречи. Уговорить маму получилось на удивление легко, Арзамасова просто надавила на то, что и так не видела друзей целую неделю. По мнению семьи, Марина сегодня допоздна у Виталины. Врать получалось всё легче и убедительнее.

— ...и я целую ночь караулила, пока билеты появятся в наличии, но корзина зависла, я опять не успела...

Настя сидела на кровати, большая часть которой была усыпана разнообразной косметикой. Она просто предоставила это все Марине, чтобы та выбрала, какой макияж хочет, и это было большой проблемой. Пока Арзамасова испытывала муки выбора, Настя без усилий зачесывала волосы в два высоких хвоста, попутно вплетая в них светло-розовые пряди. Она сидела перед Мариной в пижамных штанах и кружевном бра черного цвета — было легко разглядеть все ее небольшие тату на руках, и пару на торсе — графичный пухлощекий ангел над левой грудью и узорчатая надпись на ребрах. В нос Настя вставила сережку из состаренного серебра.

— И тебя правда отпустили бы на концерт в другой город? — удивленно спрашивает Марина.

— Ну блин, мне уже типа восемнадцать, я спросила бы, но даже если бы не пустили, не проблема как бы. — пожимает плечами Бураева и начинает сама перебирать косметику, осознавая, что толку от Арзамасовой немного.

Она просит Марину подсесть поближе и не двигаться. Перед глазами то и дело мелькают ее тонкие пальцы с невероятно длинными ногтями заостренной формы. Марина любуется переливами блесток, из которых Настя нарисовала слезы на своем нижнем веке.

— Получается, вы с Сережей не поедете на этот концерт? — почти не шевеля губами спрашивает Марина.

— Не знаю, Грученко может опять слиться, но я тогда просто сгоняю в Москву на пару дней... Все равно это в конце августа, тогда уже все с поступением ок будет, можно отдохнуть. — Настя отвлекается на то, чтобы сделать затяжку электронной сигареты.

— Ты извини, это может не мое дело, но мне кажется, вы были бы классной парой. — после небольшой паузы говорит Арзамасова, послушно прикрыв веки перед кистью с тенями.

— Мне тоже раньше так казалось. — беззаботно отвечает Настя. — Но недавно... Короче, на др Сережи ему плохо стало, ну я его откачала, мы спать пошли, а потом как-то начали целоваться. Он мне давно нравился, но френдзона — моя тема, да... И знаешь, я лежала с ним и поняла, что это все какая-то очень сомнительная история. Мне кажется, что секс — не совсем мое, и парни, наверное, тоже. Да и вообще, очень стрёмно было осознавать, что он был со мной только потому что эта Кирова теперь...

— Виталина? — широко распахнула глаза Марина, игнорируя кисточку на своем веке.

Настя вздрогнула, поджав губы. В этот момент в дверь постучали, на что они обе отвлеклись.

— Девчонки, я вам тут чайку с печеньем принес. — открывая дверь, говорит мужчина.

Отец Насти был рослым и с густыми усами. Он аккуратно держал в руках пластиковый поднос с небольшим чайником и парой тарелок, на которых были разложены вафли, печенье и нарезанные яблоки с медом.

— Пап, ну я же говорила, не надо. — с легким укором произносит Настя.

— Ну я не тебе, Настасьюшка, я нашей гостье. — просто отмахивается мужчина. — Ты, Марина, не стесняйся, там мать наготовила на ужин, точно не голодная?

— Точно, дядя Володя. — через ком в горле отвечает Арзамасова, отводя взгляд.

— Эх, Настюша, ну что это такое. — замечает сережку в носу дочки дядя Володя. — Я этот носик в детстве целовал, а ты вот как...

— Это ненастоящий, пап. — со вздохом улыбается Настя, взглядом указывая на дверь.

Мужчина понимающе кивает, напоследок еще раз предлагая Марине поужинать, а после удаляется, без стука прикрывая за собой дверь. Арзамасова чувствует, как глаза начинает жечь. Она бы все отдала за то, чтобы ее папа хотя бы раз так пришел к ней, когда она сидела дома с подругами. Поздравить его с двадцать третьим февраля так и не вышло — он не взял трубку и не перезвонил.

— У тебя такой хороший папа. — пытается взять себя в руки Марина.

— Да, он крутой, но только если не пьет. — поджимает один уголок рта Бураева, перебирая кисти для макияжа.

Какое-то время они сидят в молчании, обе погруженные в свои мысли. Первой подает голос Арзамасова, неожиданно вспоминая, на чем прервался разговор.

— Так что там с Виталиной?

— Ээ... — немного смущенно хмурится Настя. — Она вроде сказала, что им с Сережей лучше не быть вместе, что-то такое... Я ссать ходила, не знаю.

После этого Бураева возвращается к макияжу, не поднимая эту темы.

-

Такси подъезжает к зданию на углу одной из центральных улиц. Приличных заведений в их городе не так много, о большей части из них школьники, конечно, не знали. Почти все хорошие рестораны принадлежали семье Вики Савицкой, они же, кажется, имели долю в строительстве пары торговых центров. Но бар, который сегодня должен был распахнуть свои двери перед компанией, входил в число мелких и не самых известных мест. Такие открывают люди авантюрные, с широким кругом знакомств.
Виталина устроилась на переднем сидении, сзади в объятиях Марка, кажется, уснула Ксюша. Тим всю поездку писал кому-то сообщения, как позже оказалось — мама советовалась с ним по поводу семейного ужина, который состоится уже послезавтра. Пока Кирова подбирала длинные полы пальто, Романовский успел выйти из машины и открыть перед ней дверь.
Она вся превратилась во вздох облегчения. Наконец они могли выйти куда-то вместе и не переживать ни о чем. В баре наверняка не будет людей из их школы, а значит этот вечер пройдет в полном спокойствии. От перепада температур последних дней воздух стал влажным. Уходящие вверх улицы затягивало легким туманом. Или это опять горит свалка. Одно из двух.
Тим берёт её под руку, Оксана с Марком идут впереди. Каблуки девушек вразнобой стучат по тротуару — на Ксюше высокие ботфорты, у Тали – дань 2014 году и домашнему бунтарству — «Челси» на каблуке. Под бар переделали первый этаж унылой и, кажется, заброшенной «сталинки». Неоновые вывески подсвечивали крошащийся фасад, от труб тянулись ржавые лужицы, в них валялись цельные куски льда. В начальной школе Таля слишком много читала про волшебный, яркий и хрустальный март, чтобы принять эту реальность.

Тим придерживает перед ней дверь, и приходится ненадолго задержаться у стойки на входе — оказалось, что Саша создала отдельный список с приглашенными. Пока персонал ищет фамилию Марка, Виталина оглядывается. Зал протяженный, разделен на зоны с разным освещением и обстановкой. Здесь были тканевые ширмы, живые растения, возвышения, огороженные прутьями, на манер клетки, внутри которых располагались столы, странная треугольная сцена и ни одной лампочки. Только неоновые ленты, подсветка в полу или вспышки оборудования на сцене. У одной из ширм Таля различает яркий вихрь — бесспорно, это была Бураева. На её лице столько неоновых пигментов, что грех не узнать. А рядом с ней стояла какая-то девушка. В этом освещении её волосы отливали фиолетовым, но по сутулой тяжести в плечах Кирова безошибочно признала свою лучшую подругу.
Не отдавая себе отчета, Таля бросилась к выходу, ловко минуя пару человек у дверей. Она поднесла дрожащую ладонь к губам, обдумывая, как это могло произойти. Не проходит и десяти секунд, как следом за ней выходит слегка растерянный Тим. Он не выпускает её из виду, и выглядит озабочено, пытаясь оценить обстановку.

— Таль, все в порядке? Что случилось? — Романовский подходит к ней.

Горько было осознавать, что в такие моменты она испытывала наибольшее притяжение к нему — когда Тим весь обращался во внимание, ему очень хотелось довериться. Лицо очертила тень холодной серьезности, одни глаза пылали, словно Романовский по одной её просьбе готов изменить ход планет на орбитах. Черное пальто раскрывается от порыва ветра, во влажном мраке мартовской улицы кажется, что она строилась вокруг него, во имя него.

— Там Марина. — с какой-то неприятной тяжестью в горле отвечает Таля.

Тим выдыхает, не опуская взгляд. По лицу выступают желваки, когда он запрокидывает голову, щурится, глядя на беззвездное небо. Виталина чувствует вину от того, что её нерешительность загоняет их в рамки. Это зыбкое ощущение пропитывает её.

— Мы можем уехать, если тебя бесят эти игры, я правда понимаю...

Таля готова вернуться домой. Но она не права. Настолько, что не замечает, как во мраке его силуэт преодолевает несколько метров. Романовский с тяжелой лаской опускается на ее губы, заботливо поддерживая подбородок кончиками пальцев.
Руки Кировой зажаты меж их телами, и в ней одновременно со страхом сражается почти болезненная нежность к нему. Где-то под правым запястьем беспокойно колотится его сердце. Она глухо вдыхает, не желая противостоять его напору, но все достаточно быстро обрывается.

— Все будет хорошо. Тебе нужно расслабиться, ты хотела сюда. Я обещаю, никто ничего не заподозрит.

Он произносит это легко проводя большим пальцем по ее щеке. Руки Тали слабо падают, бьются кончиками пальцев о его ремень. Тим отходит, глядя куда-то в сторону и сводя края пальто.

— Ты прав, все... Все будет хорошо. — переводит дыхание Кирова, поправляя одежду.

— Вы вообще кто? Я вас не знаю. Вы самая красивая на этой планете, но я вас не знаю, так что просто...— он глухо смеется от дурацкой попытки развеселить Талю — Иди, я потом подойду. Покурю пока...

Виталина наблюдает за лихорадочным блеском в избегающих ее глазах и немного медлит. Тим достает из кармана тот самый портсигар и на его скулах проступают пятна-ссадины румянца .

— Поверь, Кирова, мне правда стоит подождать на улице. — с напором произносит он и неопределенно ведет подбородком вниз.

Таля смеется и поспешно удаляется ко входу.

-

Марина никогда не была в барах, ощущалось это всё странно. Она неплохо попотела на входе, когда Настя совершенно невозмутимо подошла к администратору и прямо спросила, куда идти. На Марину внимания даже не обратили, возможно, дело было в том, как постаралась над ней Бураева. Несмотря на все уговоры, Марина осталась в своей одежде — узких джинсах и тонком свитере кремового цвета, спущенном с одного плеча. Под него Настя создала макияж в золотых оттенках и каким-то образом заставила губы Арзамасовой выглядеть в несколько раз больше. Сначала ей казалось, что макияж слишком яркий, но оказавшись в баре, пришлось признать, что она выглядела довольно сдержано.
Заведение показалось Марине неуютным и холодным. Из-за искусственного, как химический ароматизатор, света. Из-за абстрактных рисунков прямо на стенах и ползущих растений, подушек на полу и металлических клеток-кабинок. Из-за того, что место было слишком поразительным и плохим, чтобы Марина была достаточно хороша для него. Контингент здесь был разнообразным, но в каждой компании находилось по нескольку человек, напоминающих Бураеву. Казалось, здесь собралась вся тусовка свободных нравов и творчества их города.
Настя смело направилась к одному из возвышений за металлическими прутьями — здесь пространство было шире и чуть более уединенным. За столом там уже сидел десяток человек, запомнить которых Марина не смогла бы при всем желании, чуть меньше людей стояло неподалеку. Кто-то делал фото, кто-то общался и выпивал. Бураева подходит к красивой девушке с пышной стрижкой каре, в которой Марина узнает Сашу Милославскую . Постаравшись включить всю любезность, Марина все же смирилась, что ее Саша едва ли одарит большим вниманием, чем один из стульев. Да и плевать. Главное, что она здесь. Знакомых лиц в компании не было, и все желание активно взаимодействовать и заводить новых друзей как-то улетучилось.
Люди были по большей части старше её и некоторые уже пребывали в состоянии полного равнодушия. Настя пыталась знакомить Марину, двигала голыми плечами и пару раз шлепнула её по бедру, призывая быть активнее. Потом заказала обеим напитки и достаточно скоро исчезла куда-то, чтобы поздороваться с «остальными». От тягостного одиночества Марину спасала подруга Насти, которая представилась Ришей. Как оказалось позже, девушку звали Арина, но она ненавидела свое полное имя, жила с крестной, встречалась с парнем, у которого была своя музыкальная группа, предпочитала коктейли с абсентом и умела говорить очень быстро. Кожа под тональным кремом жарко блестела, а грязно-голубая радужка глаз почти скрылась за бездонными зрачками.
Ну, вот примерно в этот момент она решила, что пора возвращаться домой — может, даже успеет еще на автобус. Все-таки она не умела быть милой и вливаться в незнакомые компании. Разговоры вокруг не несли для нее никакого смысла — все говорили о правах женщин, пили за это.

— Даже не вздумай уезжать. Я серьёзно, до начала нормального движа всего полчаса. Ну, выпей, посиди, залезь кому-нибудь в голову томными разговорами, давай!

Насколько легко Насте удалось уговорить Марину остаться. И не зря.
Вскоре в числе гостей — кто-то оставался с ними за столиком, кто-то просто подходил и здоровался — появились знакомые лица. Ксюша в аккуратном свободном платье бросилась целовать Сашу, попутно поздравляя с чем-то. Следом за ней появился Марк, уже готовый отбивать любые поползновения в сторону стройных ног своей дамы. Ребята заметили Марину не сразу, но, к счастью, сели рядом. Они были безмерно удивлены, конечно. Но не так удивлены, как сама Марина, когда увидела около столика Виталину.
Таля выглядела не столько удивленной, сколько натянуто-вежливой. Побеседовав немного с Сашей, она присела рядом с Мариной и похвалила её макияж, хотя сама, по обыкновению, выглядела завораживающе в очередной свободной рубашке с оголенными плечами, по которым узкими линиями ползли кружевные бретели её бра. И вечер становился более расслабленным. Риша к тому времени утащила тело в уборную и больше Марина её тем вечером не видела.
Говоря до конца честно, она вообще больше ничего не видела. Потому что вскоре в поле зрения появился Тим. Заприметив его издалека, Марина вся подобралась. Поправила волосы, пониже приспустила с плеча кофту и постаралась скрыть румянец. Как же хорошо, что она не уехала! И пусть в лучшем случае она может задержаться еще часа на полтора, но из них она точно не упустит ни минуты.

— Твою мать, Таля, как я выгляжу?

— Возбужденно.

Обладание информацией ставит его в крайне неловкое положение. Не знай Романовский о странной привязанности к нему этой девушки по имени Марина, то наверняка взгляд её не ощущался бы так плотоядно. Вряд ли она сама вызвала бы у него интерес или какие-то чувства. Но чем чаще Тим сталкивался с последствиями её жестокой симпатии, тем грубее становилось его сердце. Ему казалось, что напротив сидит не молодая девчонка, а ядовитый цветок, хотя большую часть времени эта Марина словно не существовала. Он давно забыл о том, что однажды чувствовал её губы. Он не мог и не хотел вспоминать об этом. Романовский легко отпустил бы эту ситуацию, и все же судьба распорядилась по-другому.
Боковым зрением Тим всегда держался за Виталину. Она спокойно вела беседы, улыбалась и снова выглядела такой полноценно недостижимой, что внутри все рефлекторно сжималось. Открытая, близкая и расположенная Таля вызывала у него чувство эйфории — из тех, которые не можешь полностью принять и осознать. Но когда она внезапно снова стала такой отстранённой и чужой, это разбудило совершенно особенную тягу к ней.
Правда в том, что у него было множество шансов узнать Марину, и он не воспользовался ни одним из них. Но как бы ни сложились их судьбы, где бы жизнь ни столкнула их, он все равно потянулся бы к Кировой, он все равно выбрал бы её, что бы ни стояло на кону.
Чтобы ненароком не нарушить границы, Тим возвращается к переписке, которая началась ещё на улице. Вика Савицкая писала ему, чтобы узнать о репетициях. Романовскому приходилось отвечать, потому что с того самого момента, как безжалостный рок сделал из них пару на последний школьный вальс, Савицкая явилась всего на одну репетицию. Тим перечитывает сообщение. Вика всегда любезничала с ним в переписке, сейчас это казалось особенно чужеродным. Не дожидаясь её ответа, Тим переключает свое внимание на алкоголь.
Все шло достаточно неплохо — в какой-то момент бар стал напоминать скорее ночной клуб. Музыка стала громче, часть людей вышла на танцевальную площадку. Виталина чувствовала себя достаточно свободно, раздавала улыбки и не переставала разговаривать. Компания за столом менялась, иногда люди толпились вокруг, а иногда становилось совсем пусто. Не отлучались только Тим с Марком, да Таля с Мариной. А, еще Андрей.
Давыдов не походил на остальных парней, не верилось в то, что когда-то он был полноценной частью компании Санченко. Андрей угрюмый, невозмутимый. Внешность у него несуразная и все же привлекательная, с прихотливым изгибом губ и тяжелой линией лба. Он едва ли сказал пару предложений за все это время, но присутствие его ощущалось покалыванием в правом боку — он сидел рядом с Талей. В нём определенно была какая-то истомленная, клубящаяся агрессия. Прирученная, а от того будто более опасная.
В какой-то момент к их столу очень естественно и непримечательно подошел низкорослый парень с короткими светлыми волосами. И если бы Виталина сидела буквально на пару сантиметров дальше, то не стала бы свидетелем дальнейшего. Однако её взгляд невольно выхватил одно быстрое и плавное движение. В правой ладони, между двумя узловатыми пальцами Давыдова, пакетик. Тихий хлопок. Пакетик исчезает в рукопожатии. Светловолосый парень отходит, а Андрей возвращается к полной отстраненности.
Таля спокойно принимает данную ситуацию и успевает даже отвлечься от увиденного, когда к столу возвращается Саша. Они с подругой ведут ослабевшую девушку, которая сразу же падает на диван, стоит ей приблизиться к нему.

— Перебрала. — легко констатирует Милославская, а после в ее глазах зажигается что-то. — Виталин, танцевать! И Оксана, где она? Пойдемте, ну пожалуйста, ради меня.

Кирова медленно поднимается с места, глядя на сидящую рядом Марину. Та качает головой, бросая быстрый взгляд в сторону Тима. Таля натягивает улыбку и поспешно удаляется вслед за Сашей, по дороге различая выходящую из уборной Ксюшу. Вскоре рядом возникает и Санченко, бросающий красноречивые взгляды на парней вокруг.
Можно ли было ревновать к Марине? Таля не понимала, чувствовала только странную опустошенность — это одиночество в центре движущейся толпы. И это касалось не Тима, а Марины. Ей было мерзко, тяжело и обидно от того, что больше нет острой борьбы, нет убежденности в том, что эту проблему можно было решить. Она просто смирилась с тем, что все исправит время, сняла с себя эту ответственность и, конечно же, скорее всего ошиблась. Таля мысленно обещала себе всё рассказать Марине. И танцевала так хорошо, как танцуют только люди, которым совсем паршиво.
Тем временем, Романовскому было не проще. Он стойко держался под маской спокойного безразличия, то и дело пытаясь разглядеть танцевальную зону, которая очень некстати была скрыта от обзора с их мест. Вместо этого видел неловкий грубый флирт, целующихся людей, тихие конфликты. Конечно, Тим не сомневался в том, что Кирова в случае чего сможет за себя постоять, ко всему прочему там был Санченко, но это не утешало. Еще и эта Марина напротив. Пытается изобразить обольстительную смущенность, попивает разбавленный талым льдом алкоголь, краснеет от всего перечисленного.
Он держится очень хорошо, но ровно до того момента, как музыка становится медленнее. Здесь уж обуздать себя не получилось. Если кто-то в пьяной толпе неправильно коснется Виталины, она расстроится и испугается. На сегодня ей хватило всего этого. Романовский решительно выдыхает.

— Ты не хочешь потанцевать? — отчетливо спрашивает он, слегка склоняясь к Маринне через стол.

Арзамасова смотрит на него нетеленным взглядом, пускаясь в долгие судорожные раздумья. Тим скорее пригласил бы лежащую в отключке подругу Саши Милославской, но это было сложнее.

— Хочешь или нет? — еще раз спрашивает он, кивая в сторону.

Дождавшись согласия, Романовский поднимается с места, пропуская Марину вперед. Он поспешно проходит к танцполу, различая в толпе знакомых девушек. Виталина танцевала вместе с Сашей и Окс, где-то сзади мелькало лицо Марка с труднопередаваемым выражением. Тим полностью разделял его чувства, глядя на медленные движения, в которых всех трое то и дело сплетались руками и извилисто вели бедрами, запрокидывая головы. Он отвлекается только когда чувствует легкий холод на груди — Марина положила руки на его тело, и пялилась прямо в его лицо. Романовский опускает ладонь на ее плечо, впиваясь взглядом куда угодно, кроме её глаз.
Танцевать с настолько впечатлительной девушкой под Скриптонита было не лучшей идеей, но главное, что он видел Талю. Хотя в сложившейся ситуации это скорее мешало. Низкие переливы песни, редкие вспышки света вокруг, алкогольный дух от разгоряченных тел. Марина начинает осторожно двигать плечами, запрокидывая голову. Поверх нее Тим видит, как Виталина замирает, а после направляется к барной стойке. Она взволнована? Напряжена, внимательна, осторожна. Что произошло?
Кирова могла продолжать танцевать с девушками, успешно игнорируя забывающуюся в эйфории Марину рядом с Романовским. Но она замечает знакомого парня — того самого, принявшего пакетик от Давыдова. Он беседует с танцующей девушкой в светлом платье, а после направляется к бару. Его лицо нездорово залито краской и потом, выразительные глаза темны. Таля слегка медлит, но все же идет за ним.
Просит у бармена воды, одновременно косясь взглядом на парня. И не ошибается. Пакетик лежит за рукавом рубашки. Когда перед парнем оказываются два стакана, он поправляет манжет, а после заносит руку над бокалами. Его ладонь прикрывает край стакана с каким-то коктейлем, но благодаря вспышке света Виталина все же замечает, как что-то резко возникает на поверхности напитка. Парень перемешивает коктейль соломинкой, порошок исчезает.
Судорожно соображая, Кирова сбрасывает легкий алкогольный дурман. Опасаясь подтверждения своих догадок, Виталина следует за парнем до другой части барной стойки, куда подходит та самая девушка в платье. С падающим сердцем Таля видит, как красавица берет бокал с дополненным коктейлем. На раздумья уходят считанные секунды. И вот, Кирова уже поспешно примыкает к боку танцующей толпы, а после выпадает из нее аккурат между парочкой. Ее рука с силой летит вверх, когда Виталина якобы пытается встать на ноги, придерживаясь за барную стойку. Жидкость из стакана разливается. Большая часть пропитывает рубашку Тали, остальное – платье несостоявшейся жертвы.

— О, боже! Прости, прости, пожалуйста. — не своим от волнения голосом говорит Кирова. — Нужно застирать, туалет там, я... Прости...

Тоненькое личико девушки изумленно искажается, возмущение на нем выглядит почти невинно. Она срывается с места, Таля отставляет почти пустой стакан на барную стойку и уже собирается пойти следом, чтобы помочь пострадавшей, но её грубо оттягивают назад.

Романовский наблюдал из-под опущенных век. Он не понимал мотивов Кировой, но точно видел умысел в её действиях. У него не было причин не верить в ум и цели Виталины. Но в какой-то момент произошло несколько вещей — лицо танцующей рядом Марины начало приближаться к нему, а Таля весьма грациозно свалилась посреди парочки у бара, выбивая бокал из рук какой-то девчонки. И пока Виталина пыталась что-то ей сказать, Тим видел, как бешенство расцветало на лице стоящего рядом парня. Он точно не был в адеквате, скорее всего принял что-то. Внутри Романовского моментально распаляется, но голова остается холодной, как обычно, если это касалось Тали.
Переводя взгляд, он замечает опасно близкие раскрытые губы Марины. Подавляет недовольных вздох. Как хорошо, что в нем сантиметров на тридцать больше роста, чем в Арзамасовой. Тим быстро соображает.

— Марин, я телефон на столе оставил. Мне сообщение важное прийти должно, ты не сходишь? Я Марка пока найду. — торопливо, но убедительно говорит Романовский.

Марина растеряно моргает, а потом, словно в легком трансе, уходит к столикам. Она определенно рассчитывала на другое, но это абсолютно не волновало Тима. Он твердым шагом направляется к бару. Коротко стриженный парень крепко сжимает руку Кировой и что-то гневно шипит ей в лицо. Таля пытается расцепить его пальцы, но тот определенно не контролирует хватку и Виталина просто подгибает ноги, пытаясь немного её ослабить.
Впервые Романовский ощутил такой контраст внутри — привычная бойцовская агрессия алым маревом разносит его тело, вены буквально гудят от непередаваемого гнева. Каждая мышца до боли напряжена, стоит приспустить эту пружину — и Тим с легкостью пробьет головой этого подонка каждую стену в этом месте. Но по шее разливается холод, а перед глазами даже слишком четко. Это был не простой бесконтрольный выброс, это была полная боевая готовность с той дисциплинированностью, которой Романовский не ощущал ни разу во время тренировок.
Одна рука опускается на заднюю часть шеи парня, пальцы глубоко и до дрожи впиваются в толстую кожу, оттягивая его назад. Другой рукой Романовский выворачивает его запястье, вынуждая оставить Талю. Тело рядом пытается протестовать, но в итоге начинает слабо опускаться от боли, совсем как Кирова пару секунд назад. Кажется, словно вся его сила сконцентрирована в двух точках соприкосновения. Тим дрожит настолько, что не в силах вымолвить и слова.
Знакомое ощущение подчиненной жизни под руками сбивает его, возбуждает похороненное животное. Тим словно разделился. Он едва сдерживал корпус от широкого движения, которое отбросит парня за стойку. Три десятка вариантов следующего шага. Пробить его голову, сломать ноги, вывернуть руки. Он чувствует это на кончиках пальцев, всего миг. Романовский глубоко дышит, но вдруг ощущает легкое прикосновение.
Виталина перехватывает его руки, заставляет взглянуть на себя. В искусственных вспышках света её глаза кажутся двумя электрическими разрядами. Кирова что-то говорит, Тим не слышит, но все же огромным усилием воли разжимает пальцы, отступая на шаг. Таля выдыхает, пару секунд завороженно смотрит на Романовского, а после кивает куда-то назад. Тим без слов следует за ней, чувствуя, что его вот-вот разорвет.

Иногда Марина думала, что однажды её сердце не выдержит. Изредка, в самые странные вечера, когда она украдкой жевала чипсы в своей комнате, ей казалось, что вполне можно просто отпустить все вокруг. Но каждая новая публикация в Инстаграм, каждый день в школе убеждал ее в том, что есть какая-то роковая потребность быть рядом. Прожить что-то с ними, прямо сейчас.
Уму непостижимо, а она хотела уезжать! Конечно, Марине хотелось бы показать себя остроумной и привлекающей внимание, но сил хватало только на то, чтобы болтать с Виталиной или Настей. Остальное время ее взгляд блуждал от Романовского, который был занят чем-то в своем телефоне, к Марку с Оксаной. Эти как обычно представляли собой верх гармонии, вот уж у кого точно не было проблем. Казалось, Санченко с каждым днем становился только нежнее в отношении своей девушки.
Как из пухлощекого мальчишки Марк вырос сначала в сломленного внутри парня с пристрастиями к веществам, а потом переродился в такого ответственного молодого человека? Он больше не вставлял плоские шуточки, не пытался объять своим вниманием все вокруг. Медленно пил, тихо беседовал с Андреем, то и дело переключаясь на Ксюшу.
Тим же выглядел обворожительно-отстраненным. Его пальцы точечно били по экрану, мышцы на лице были расслаблены, словно за пределами этого вечера его ждет множество вещей намного более стоящих. А для Арзамасовой здесь было центрально сосредоточено все самое важное в мире. Она даже подавила легкую обиду, когда Саша так настойчиво и радушно позвала обеих Кировых танцевать. Обращался бы так хотя бы кто-нибудь к Марине! Но в итоге она осталась наедине с Тимом, если не считать какой-то девушки, но та была в отключке.
Вот этот момент. Не поняла, почувствовала она. Казалось, Марина расширяется, расцветает, она смотрит на Тима и понимает, что он уже её. Он – родной, он – другой. И он, черт возьми, зовёт ей танцевать!
Он осторожен и обходителен, словно кроме Марины не существует больше никого. Отличный повод похоронить грусть, которую она ощущала на школьной дискотеке пару месяцев назад. Это в прошлом. Марина уже совсем другой человек.
Та самая девушка, на которую смотрят и завидуют. Вздохнув, она смело опускает ладони на его крепкую грудь. Тим обхватывает её плечи, не пытаясь сократить расстояния. Он такой вежливый! И снова он не смотрит на неё, снова в выражении его лица угадывается борьба с самим собой. Она влюбляется в эту песню, в этот момент, чувствует себя такой значимой.
Это ощущение пьянило сильнее выпитого коктейля. В жарком воздухе она чувствует тонкий аромат его парфюма, через рубашку по её ладони бьет сердце Тима. Марина смело скользит пальцами к его плечам. Как мило они смотрелись, учитывая их разницу в росте. Она поняла, что готова простить ему всё. Готова понять каждое его действие. Дать ему всё время в этом мире. За такие короткие мгновения искренности стоило убивать.
Поддаваясь моменту, Марина склоняет голову и слегка возводит подбородок. Дрожью восстает воспоминание об их поцелуе — спонтанном, пьяном, таком, какими поцелуи могут быть только в молодости. И Марина чувствует схожее очарование моментом. Их история не может быть простой, но что может быть прекраснее мимолетного счастья?
Романовский неожиданно переводит на неё взгляд, в его глазах натуральный огонь, прикосновения стали ощутимее и тяжелее. Марине видит, как в нём снова бьются сомнения. И к сожалению, они одерживают победу. Внезапно вспомнив что-то, Тим с небывалой серьезностью в голосе просит Арзамасову найти его телефон.
Отказать ему Марина не могла. Поиски заняли какое-то время, к счастью, она хорошо помнила, что у Романовского iPhone последней модели. Оказалось, что телефон лежал на диванчике под курткой Марка. Арзамасова в предвкушении выдыхает и уже собирается вернуться к Тиму, но экран телефона зажигается. Без сомнений, Марина смотрит на пришедшее уведомление. Это было сообщение.
Как только жаждущий взгляд начинает читать имя отправителя, в заднем кармане чувствуется вибрация. Собственный телефон Марины сообщал о звонке от матери. Она швыряет его на стол и жадно читает уведомление для Тима.

Суббота. 07.03.

00:12

Виктория Савицкая:

Хорошо, солнце, давай после 4.

Марина опускается на диванчик. Этот телефон тоже хочется швырнуть. Музыка сталкивается со стуком её сердца, которое тонет в остывающей крови. Она не может вздохнуть, зрение косо раздражает светящийся экран её телефона с кратким «Мамочка».
Конечно, Вика. Великолепная Савицкая с изящными изгибами, отменным макияжем, точенными чертами лица. Соблазнительная, уверенная в себе, богатая. Пустоголовая стерва. Его девушка. Видимо, мир считал, что таким людям нужно было находиться рядом. А Марину сжигала заживо вера в то, что Тим не будет счастлив рядом с Викторией. Это был обман, иллюзия. Это было плоское, пластиковое подобие чувств. Романовский заслуживал лучшего, но неизменно отказывался от него. От неё
Марина чувствует, что слезы скоро перестанут терпеливо держаться над нижними веками. Она хватает вибрирующий телефон, поспешно натягивает куртку и направляется к выходу.

-

Виталина не вела Романовского. Он сам покорно следовал в шаге за ней и страстно боялся сбиться, потерять её из виду и вернуться в то пылающее и безвоздушное пространство. Его тело сотрясала дрожь, от кончиков пальцев до челюсти, до век. Нечто схожее пробило его, когда отец однажды замахнулся на мать. Но тогда его ничто не сдерживало.
Сейчас же усилие собственного разума потихоньку заставляло всё естество трещать по швам. Не было матери, которая оттащит его. Был прозрачный взгляд Кировой, который каждую секунду выносил ему вердикт. Таля останавливается у расписанной баллончиками двери. Она оборачивается к Романовскому, молча оценивая его состояние.
Уборная в баре была без разделения, очереди в нее не было, так как всё, исключающее физическую нужду, можно было делать прямо в зале. Помещение плывет перед глазами, Тим поспешно направляется к раковинам. Утопить себя в холодной воде, пока мышцы не оторвались от трещащих костей.
Виталина останавливается в паре метров, напротив девушки в светлом платье — та старательно застирывала косое пятнышко на юбке.

— Прости меня еще раз, пожалуйста. — все еще слегка возбужденная произошедшим говорит Таля.

Девушка поднимает голову, кинематографично выражая удивление. Она рассеянно моргает, сжимая в руках мокрую ткань.

— Ты реально нашла меня, чтобы извиниться? — тихо смеется та, демонстрируя темную щель между передних зубов. — Забей, не страшно.

— Давай я вызову тебе такси, в качестве извинения. — с взволнованным напором предлагает Виталина.

Девушка хмурится и ненадолго задумывается. Бросая взгляд на испорченное платье, она вздыхает, неопределенно пожимая плечами.

— Моя подруга все равно уехала полчаса назад, а тот парень не так уж мне и понравился. — сдается она. — Меня Милана зовут.

Кирова представляется, с плеч словно падает груз. Тим где-то на фоне шумно собирает воду в ладони, обрушивая её потоком в лицо. Таля настаивает на том, чтобы именно она оплатила путь Миланы домой и в конце концов та сдается. Разобравшись с машиной, Милана уже направляется к выходу, чтобы забрать вещи. Напоследок Таля заглядывает в её глаза, доверительно склоняясь.

— Пожалуйста, всегда следи за своими напитками, ладно?

— Ну, конечно. Я так и делаю. — характерно пожимает плечами Милана и прощается.

В уборную заходит парочка и сразу же скрывается в одной из кабинок. Романовский выводит одну руку, чтобы перекрыть воду. Его ладонь не просто дрожит, она буквально ходит из стороны в сторону, судорожно отскакивая, словно его бьют разряды. Губы Тима приоткрыты, он шумно втягивает воздух через сцепленные зубы, впиваясь взглядом в мокрые разводы на раковине.
Кирова не боится его. Рука слегка ныла от крепкой хватки того парня, и внутри она всё ещё не верила, что всё обошлось. Страшно подумать, что случилось бы с Миланой, если бы Таля не вмешалась. Ни один человек не заслуживает такого. И как беззащитны они на самом деле. Кто угодно может возжелать и тогда... Их спаивают, хватают за руки. Словно внутри них сгнившие опилки, а не чувства.
Виталина не боится, что сюда может войти Марина. Уж точно не сейчас. Она хватает Романовского, заполняет всё своими объятиями, собой, своей ответственностью и страхами. Казалось, что на её прикосновения ответила каменная статуя, разрушающаяся в огне. Романовский прижимает её, не чувствуя меры своим силам. Ткань его рубашки безучастно скользит по напряженным мышцам. Он делает многоступенчатый, захлебывающийся вдох — такие обычно слышатся, когда человек непрестанно рыдает. Но его глаза кажутся, напротив, застывшими, в них только иссушенная гневом закостенелость

— Я очень близко к этому. Как, блять, никогда.

Таля чувствует, как дрожит его челюсть при каждом низком переливе голоса. Она отстраняется и обхватывает ладонями его мокрое лицо. Каких же сил ему стоит сейчас держать себя в руках. Виталина ни разу не сомневалась в том, на что Романовский готов ради нее. И она прекрасно помнила, что случилось в ноябре.
Неровное освещение рябью очерчивает влажные разводы на его лице, отягощает лоснящиеся брови, густо соединяет ресницы. Виталина пытается не дрогнуть под давлением преданности, которая наваливается на неё. Словно порыв тёплого воздуха с запахом горящих полей. Впервые стало очевидно, как откровенно и безусловно Тим внимает ей.

— Вдох. — тихо и четко командует она. — Выдох.

Они проводят так несколько минут. Вокруг меняются фигуры. Кто-то бросает на них заинтересованные взгляды, гудят электронные сушилки для рук, шипит вода. Они заглушают это порывистым дыханием. Так продолжается до тех пор, пока Таля не чувствует, как гневная судорога постепенно освобождает его тело. Романовский устало прикрывает глаза.
Он справился. Агрессия отступила.

— Я терпеть ненавижу клише про особенную девочку, которая единственная может успокоить кого-то.

Романовский понимает, что она делает. Отвлекает его. Всё ещё касается руками лица и толкает его обратно, в нормальную жизнь, в спокойствие, где есть клише и высмеивание клише. Он облизывает сухие губы, моргая.

— Ты особенная, потому что я уважаю тебя, больше чем себя. Ты умная. И когда ты останавливаешь меня, я поступаю по-умному.

Таля через силу улыбается и отходит, достает пару бумажных полотенец и вытирает края раковины, чтобы занять руки.

— Прости, если я испугал тебя. И что сорвался прости. Не хочу, чтобы ты такое видела.

— Ой, ну конечно, я прощаю тебя за то, что ты не дал какому-то придурку сломать мне руку. Ты плохой, не смей так больше делать.

Она язвит, но по-доброму. Проблема агрессии во всесильности. Тим хорошо знал, как легко скатится в богоподобность, начать решать судьбы. Таля покусывает его, опуская на землю. Ему не нужно быть всесильным.

— Спасибо, что остановился. Ты очень сильный. Это доказательство.

— Мне нужно уметь останавливаться самому. Не для тебя, — он смотрит в сторону двери. — Для тебя я хочу делать хорошие вещи.

Язык примитивности. Наверняка кто-то сказал, что в туалете стоит обдолбанная парочка, иначе не ясно, почему их оставили вдвоем здесь. Он хочет долго целовать её. Но вместо этого говорит:

— Думаю, пора записаться к психотерапевту.

-

Когда настал час собираться домой, Ксюша уже не чувствовала ног. Её периодически подташнивало, а сегодня так дико хотелось напиться. Но пока она принимает таблетки, об алкоголе не стоит даже думать. Марк весь вечер держался рядом, и пару раз Оксана ловила себя на том, что уставала. Уставала от этого покровительственного тепла позади.
Кажется, она слишком много врёт. Не считая того, как называет аборт операцией по удалению аппендикса. Она танцует, и смеётся, и пахнет сладкими духами, хотя насквозь пропитана чем-то кровавым и гниющим. Она несёт тело, которое до сих пор не может вернуть себе. Она говорит много и ничего не слышит – ни чужих слов, ни своих.
Виталина, исчезнувшая куда-то с танцпола вместе в Романовским, после возвращения долго и упорно искала Марину, узнавала, что та пила и не уводил ли её кто-то, а Оксана не могла сопоставит имя и человека. Она ответила, что Марина ушла сама. Она видела это. Но не была уверена. Почему-то.
Марк помогает надеть кожаную куртку, заботливо расправляет её на плечах. Оксане хочется прилечь, ей хочется только лежать, каждую минуту.
Тим просит Виталину захватить его телефон, пока закрывает счёт. Экран включается от прикосновения, Таля мажет по нему быстрым и невольным взглядом.

— Ого. Ты все-таки уболтал Савицкую на репетицию?

Романовский бросает пару купюр поверх оплаченного счета и непонимающе оборачивается.

— А, да? Сам удивлен.

Он аккуратно набрасывает пальто на плечи Тали.

— Слава богу, я думала вы никогда не договоритесь.

-

— Ну, девочки, за наш день. Чтобы мы всегда были нежными и женственными. И чтобы мужики были вот здесь, — тётя Наташа показывает кулак и опрокидывает в себя стопку коньяка.

Марина сидела за праздничным столом и украдкой ковыряла потрескавшуюся кухонный диван из искусственной кожи. Мама имела какую-то особенную страсть ко дню Восьмого марта. Она непременно приглашала своих подруг, даже если это была их единственная встреча за весь год. На ней был свитер с широкими рукавами и множество золотых украшений. Почему-то мама всегда требовала, чтобы Марина в этот день оставалась дома. Хотя сама Марина всегда покидала застолье в течение пары часов, иногда унося с собой горьковатый душок подавленного скандала.
Тосты звучали красноречивые. «За нас, девочки». «За женственность». Ну и классическое «Пусть сдохнут все, кто нас не захотел». Если бы Марина была немного более внимательна к ситуации вчера вечером, то смогла бы сейчас сообщить товаркам своей многоуважаемой родительницы, что праздник посвящен борьбе за права женщин, а не нежности и цветочкам. Однако, Марину мало волновали общественные движения. Она была из тех девушек, которые скорее будут козырять тем, что не считают себя феминистками, чтобы получить одобрение окружающих мужчин.
Это было знакомое состояние, но каждый раз возвращаясь к нему, Марина была уязвима как в первый. Праздник закончился и напоминало об этом лишь конфетти воспоминаний. Она думала о внимательном и тяжело разлученном с ней обстоятельствами Романовском. Размышляла, какая очаровательная случайность могла бы сблизить их окончательно. Ей казалось, что скоро настанет решающий момент, когда ей придется взять инициативу.
Еще и Савицкая выложила в Истории очередное восхитительно обработанное фото, на котором ее губы и некоторые другие части тела были в несколько раз больше, чем в реальности. Подпись гласила «Ты хочешь любви, я хочу скандал».
И пусть большая часть людей закатили бы глаза и благословили эту даму, внутри Арзамасовой все воспалённо тлело при одной мысли о Вике, которая снова имела все. В тот момент, как Марина сидела на дурацком застолье с подругами мамы, Савицкая скромно демонстрировала новое кольцо, которое наверняка стоило больше, чем все, что когда-либо получала в подарок Арзамасова.

— ...да, наша Соня же на медаль идет. У нас разговор короткий. Она же в прошлом году музыкальную школу закончила. А сейчас вообще времени нет — ездит на курсы в университет, она у нас поступает на международные отношения, потом танцы, потом английский... Она еще хотела заняться игрой на гитаре, но это лучше летом. — с притворной скромностью вещала тетя Юля.

Неожиданно лежащий на коленях телефон завибрировал, отвлекая Марину от успешного втаптывания ее самооценки в ничто. Она оживилась, переключая всё внимание на уведомление.

— Ой, а моя ничерта вообще. Курсы какие-то, но уже сколько ходит, а толку никакого. Шляется только, да в телефон свой пялится. — раздается где-то на фоне голос мамы.

К сожалению, в добавок к этому, не оправдываются и ожидания Арзамасовой. Уведомление гласило «Никита Котов оценил вашу запись». Марина уязвленно прикрывает глаза. Конечно она надеялась, что это Романовский.

— Марина! Ну отложи ты свой телефон, расстаться никак не можешь. И спину выпрями. И так выглядишь как черт знает кто!

-

За последнее время Романовский понял, что иногда бывают моменты, которые стоит просто пережить. В противном случае очень легко сойти с ума. Он пытался отвлекаться на то, что действительно стоило его внимания — восьмого числа он подарил матери букет цветов, поздравив её с женским днем, тот же подарок отправился Кировой с той разницей, что её Тим поздравлял строго с днем борьбы за равные права и женской эмансипации. Он помнил, как Таля обсуждала это с Оксаной и Сашей, и хорошо знал, что для неё это важно.
Вечером он заказал пиццу и посмотрел с Сеней один из его любимых фильмов Marvel, попутно почесывая пушистое брюхо развалившегося рядом Пончика.
И все же, говоря в тот день с Виталиной, он невольно вспоминал ситуацию в баре, и жестокий холод пронзал его затылок, моментально парализуя все тело. В глубине души он все же был уверен, что сделал все правильно. Казалось, что Тим снова мальчик, который стоит в стороне, пока людям, которых он любит, плохо. Он не мог решить, был ли это большой шаг — то, что он сдержался — либо же проявление слабости.

Это предстояло узнать следующим вечером. Таля дала ему номер. Ассистент доктора Полянского организовал запись на ближайшее время, услышав имя Романовского. Это насторожило, но выхода не было.
Виталина один раз сказала, что может поехать с ним, но сразу же поняла, что так не нужно. Тим действительно хотел разобраться с этим сам, потому что не знал, куда заведёт его эта дорога. В одном из отзывов, которые Тим когда-то читал на сайтах, писали, что после курса терапии стало проще думать. Словно человека познакомили с самим собой. Он не знал, действительно ли хочет иметь такого знакомого. Но он хотел думать. Ясно. И сидя в пустой приёмной за десять минут до своего времени, Тим понял, что сейчас он сильнее, чем во время любого боя. Он сильнее, потому что смог сказать:

— Я узнал ,что мой отец мне не родной лет в семь. И тогда впервые захотел ударить кого-то...

Несколькими днями позже, глядя на маму и брата, Романовский без страха осознал, что уже завтра он увидится с отцом. Посмотрит в его глаза, будет говорить. Словно ничего не было. Это требовало огромного усилия воли. Тим не знал, способен ли на подобное. Он не знал, хочет ли возобновлять общение, хочет ли прощать. Стоит ли оно того? Но одна из немногих вещей, которые встали на место после сеанса, заключалась в том, что он имел на это право. Имел право на чёртовы ответы, на честный взгляд глаза в глаза и на свою счастливую жизнь. С отцом или без него.
Романовский любил отца совершенно по-особенному. Он знал, как они похожи. И знал, что самого себя он никогда не простил бы, если бы совершил нечто подобное. Тим мог обидеть многих людей, но не свою семью. Ему было больно восставать против папы. Против человека, в которого он верил. Больнее было то, как отчаянно Тиму не хотелось разочаровываться опять. Раньше казалось, что это разрушит все навсегда.
Однако он изменился за эти полгода. Он больше не диковатый, импульсивный мальчишка. Брать на себя ответственность за чувства тех, кто тебе дорог — это определенно не слабость. К сожалению, Романовский вспоминал об этом только рядом с Виталиной. Она выстраивала весь хаос в его разуме в ровный, понятный ряд. А еще была невероятно красивой.
Для ужина с его семьей Таля надела платье. Оно не было облегающим, юбка расходилась от груди, аккуратный вырез едва подчеркивал нежные ключицы. Вместо привычного пучка она сделала укладку, собрав передние пряди в переплетающиеся сзади косы. Её глаза влажно и взволнованно сияли, их оттеняли крупные серьги в ушах.
Доктор Полянский попросил Тима вести дневник чувств. И сейчас он исписал бы страницу одним словом. «Восхищение».
Всё в ней было так гармонично, уверенно, свежо и прекрасно. В момент, когда он увидел Кирову в легком пальто на улице, в голове внезапно возник образ их обоих через несколько десятков лет.
Тим легко мог вообразить, какой статной и изящной женщиной станет Кирова. И если ему повезет провести эти годы с ней, он будет самым счастливым человеком в мире. Угораздило же, черт возьми. Романовский редко чувствовал себя правильно в любых отношениях с девушками. Его увлекало именно ощущение беспорядка и необязательности.
И откуда он мог знать, насколько прекрасна будет стабильность и доверительность?

-

Виталина очень быстро поняла, насколько ответственная миссия была возложена не её плечи. Во время сборов она оправдывала легкое волнение тем, что наконец официально познакомится с семьей Тима. Она уже знала маму Романовского, встреча с ней была крайне ожидаемой, тетя Яна приятно удивила Талю. Она не была похожа на тех жен бизнесменов, которые иногда приходили домой к Кировым, когда мать Виталины еще жила в стране. В тете Яне простодушие было смешано с такой поразительной, открытой нежностью, что все мелкие детали, вроде ее наивности, уходили на второй план.
Именно тетю Яну искала взглядом Таля, когда за спиной автоматически закрылась дверь в квартиру. Широкая прихожая уходила в несколько проходов. Тим говорил, что их квартиру сделали из двух соседствующих, этим оправдывался ее размер. И даже по такой обширной площади густо распространялся пряный аромат готовящегося ужина.
Романовский медлил у входа, словно заново привыкая к родному дому. Ладонь, которую Таля смело сжала, казалась удивительно холодной. Тим глубоко дышал, исподлобья оглядывая знакомые стены. Шея беспокойно шевелилась над расстегнутым воротником рубашки.
Она почти наяву видела, как его взгляд воскрешал все воспоминания о том, что случалось в этих комнатах. Каким он был. Решительность, которая не спадала с его лица весь день, пошла взволнованной рябью. Виталина осторожно коснулась его подбородка, заставляя взглянуть на себя. Романовский кратко втянул воздух, словно смахивая наваждение. Она видела, как хрустальная пустота в его взгляде сгущалась и таяла. Он ласково прижимается к ней пылающей кожей на лбу.

— Ой, Тимофей, вы уже пришли! — звонко переливается в паре метров высокий голос.

Повернувшись, Виталина видит перед собой молодую женщину. Ее светло-русые волосы были собраны в непрочную косу, взгляд привлекали очки в причудливой широкой оправе, которые придавали чертам лица какую-то заостренную очаровательность. У нее были красивые полные руки, которые симметричными линиями соединились внизу живота. На ее аккуратных губах были морщинки. Она выглядела очень ухоженной и располагающей.

— Привет, Ирина. — после долгого, постепенно смягчающегося взгляда произносит Тим. — Это моя девушка, Виталина.

Перемены в Романовском захлестывали Кирову. От напряженности до успокоения разгон происходил за доли секунд. Вот Тим слегка выдыхает, видя перед собой знакомое лицо, а вот он уже настораживается, реагируя на следующую мысль. Если вышла Ирина, то за ней точно явится отец. Тим тяжело сглатывает и проводит Виталину через прихожую.

— Таля, это Ирина, она близкий человек моего отца. — с легкой заминкой представляет женщину Тим.

Да, он говорил, что Ирина — бывшая любовница, а теперь новая женщина Артура Зотина. Виталина широко улыбнулась, помахав рукой. Трудно было определиться с чувствами, которые вызвала у неё эта любезная дама. Она выглядела очень разумной и сдержанной, но вместе с тем не скупилась на улыбки. Этот типаж был почему-то близок Кировой.
Через миг раздается тихий шорох и в дверном проеме появляется взрослый мужчина. Ему было около пятидесяти лет. Часть лица скрывала длинная темная щетина, местами тронутая сединой. Волосы мужчины коротко подстрижены, от этого становились заметны участки на макушке, где они уже не планировали расти. Его кожа была тонкой и шла морщинами. Он был рослым, пусть все же оставался слегка ниже Тима. На нем хорошо сидел очевидно сшитый на заказ костюм из тех, которые надевают в расслабленной обстановке, без галстука.
Виталина немного подобралась под прямым проницательным взглядом светлых глаз. Совсем так на нее смотрел Романовский, с той разницей, что у него глаза были несравнимо темнее. Внешне между ними было мало прямого сходства, но в жестах, подаче себя, развороте плеч сразу угадывалась связь.

— Таля, это Артур Дмитриевич, мой... — в защитном жесте вскинул голову Тим, неотрывно глядя на отца.

— Очень приятно, Виталина. — она пожимает руку Артура Дмитриевича.

Эта резковатая реакция была обусловлена тем, что Кирова заметила, как помедлил Романовский на слове «отец». Она просто пожелала избавить его от этой участи. Пока мужчина радушно просит Талю называть его «просто Артур», сама Таля пытается оценить состояние Тима.
В такие моменты казалось, что его жизнь наслаивалась каждым мгновением поверх другого. Романовский сам не понимал, завладел ли им гнев, страх или раскаяние при виде отца. Он так усердно избегал его полгода, чтобы сегодня просто встать напротив. Артур выглядел лучше — веки перестали быть болезненно алыми, на коже не так явно проступала сетка сосудов, круги под глазами больше не напоминали следы ударов. Даже выступило небольшое брюшко под рубашкой.
Тим был уверен, что при первой встрече перед ним, словно в фильме, пронесутся все замирания и крики, он вспомнит искаженное ненавистью лицо, вспомнит чувство бессилия, но правда была в том, что за все предшествующие дни Романовский настолько вымотал себя предвкушением, что сейчас ощутил лишь непосильную усталость. То состояние изнеможения, когда сердце в тебе изнывает от бешенства, а тело и разум протестуют ему, поднимают бунт.
Преисполненный достоинства, Тим стойко выдержал взгляд отца и мягко направил Талю в сторону кухни, которая делилась на часть для приготовления еды и непосредственно столовую. Мама бросила нарезать зелень и с улыбкой подплыла к паре, сначала крепко обняв Талю, а после поцеловав сына в щеку.

— Виталиночка, ну какая красавица... — сияющими глазами оглядела её тетя Яна, а после перевела взгляд на Романовского. — Тимка, ну опять сам рубашку гладил, ну я же просила мне говорить!

Произнеся это с легким укором, она сразу же отвлеклась на вздорно шипящую на электрической плите кастрюлю. Рядом с ней появилась Ирина, но её вклад ограничился переносом тарелок на сервированный стол и распитием белого вина в стороне. Виталина пару раз замечала, как взгляд Ирины менялся, становился пытливым и беспокойным. Отчего-то она была уверена, что в этот момент Ирина смотрела на отца Тима.

— Таля! — с придыханием раздалось позади.

— О, Семён, приветствую. — с притворной серьезностью пожала его руку Виталина, а после любовно потрепала по волосам.

Сеня выглядел исключительно довольным. Он держался около отца, то и дело вовлекая его в какой-нибудь разговор. То, как смотрел Артур на младшего сына, трудно поддавалась пониманию. Это была уникальная смесь чувства вины и какой-то благоговейной радости, словно перед ним натуральное чудо. Кирова не могла не согласиться — Семён правда был замечательным мальчишкой.
Замечала она и как взгляд Артура Дмитриевича замирал и украдкой переходил в сторону старшего сына, который увлечённо принялся помогать матери с последними приготовлениями к ужину. Виталина предложила свои услуги первой, но Яна, взглянув на её аккуратный маникюр, строго отказала, напомнив, что та в гостях. После недолгих уговоров, она доверила Тале нарезать лайм. Собственно, за этим занятием Виталина и анализировала обстановку.
Было приятно, что вся семья Тима приняла это мероприятие как праздничное — на Ирине были стильные украшения из натуральных камней и дорогие широкие брюки, мать Романовского же ограничилась узкой юбкой из плотной ткани и блузкой сложного кроя, которую прикрыл темный кухонный фартук. Сам Тим почти сразу снял пиджак и закатал рукава светлой рубашки, спокойно демонстрируя тату на предплечье.
Когда все приготовления подошли к концу, то место действия переместилось к обеденному столу. Его предупредительно расширили дополнительной панелью посередине. Виталина сидела по левую руку от Артура Дмитриевича, напротив устроился Сеня, рядом с ним тетя Яна. Ирина без всяких претензий заняла место с другой стороны от Тима, который словно благодарил Кирову за то, что она разделяла его с отцом.
Ужин сместил весь фокус на Талю, но она быстро сориентировалась. Вся семья Романовского относилась к ней с большой симпатией, они внимательно слушали и не задавали провокационных вопросов.
Поражало несколько вещей — как любезно дополняли друг друга родители Тима, когда рассказывали какую-то историю, и как достойно и спокойно вела себя Ирина, которой уделялось совсем немного внимания. Виталина то и дело замечала, как они с Яной переговаривались, и проникалась невероятным уважением к этим женщинам. Они казались совершенно разными, но обе представляли собой саму терпимость и благоразумие, в них не было никакой напряженности.
Пару раз Талю в шутку упрекали, что она совсем мало ест, и тогда она моментально ощущала, как по левую руку напрягался Тим, готовясь оборонять тонкую душевную организацию своей девушки. И каждый раз Виталина спокойно опускала руку на его ладонь, улыбаясь. Отчего-то сегодня её вовсе не волновали замечания о еде.
За все время Кирова успела рассказать о родителях, слегка опустив особенность их глубоких отношений, об учебе, о том, как они начали ближе общаться с Тимом, здесь утаив ряд интересных подробностей жизни Романовского. Таля рассказала о своей сестре, о Марке, была поддержана одобрительными словами Артура Дмитриевича о «сыне того самого Санченко». С особенным удовольствием она рассказала о бабушке и музее, слегка вольно пустилась в повествование о своей деятельности в области культурологии и желании связать свою жизнь с работой в сфере искусств.
Они с Ириной разговорились о ренессансе, оказалось, что её сестра какое-то время прожила в Италии.
Романовский был непривычно молчалив. Он мало ел, говорил больше с Ириной или с матерью, всё время будто избегал смотреть на отца. Таля чувствовала, как внутри он грыз себя за то, что не может переступить эту черту. Артур терпеливо поддерживал сына, всего пару раз пытаясь включить его в разговор.
К чести обоих, напряженность между ними не нарушала общей гармонии за столом. В разговор включался даже Сеня, его все слушали с повышенным интересом. Виталина несколько раз находила ладонь Тим под столом и переплеталась с ним пальцами, чувствуя, как тот слегка расслабляется.
Когда пришел час смены блюд на сладкое, Артур Дмитриевич отошел сделать звонок, а Таля серьезно взглянула Тиму в глаза, прошептав, что гордится им. Тим вздохнул, лицо исказила тень улыбки, и он осторожно поцеловал Таля в щеку, ласково обхватывая ее плечи.
Виталина вышла в прихожую, вспомнив, что оставила там телефон. Среди прочих уведомлений, был пропущенный звонок от Веры Иосифовны. Пусть он был всего один, но внутри все равно взволнованно зашевелилось. После ситуации в день рождения Марка, она старалась всегда отвечать бабушке сразу же.
К счастью, этот звонок был из рядовых и привычных — бабуля хотела узнать, как у Тали дела. Несмотря на ситуацию, Виталина была рада перевести дух. Разговоры с бабушкой имели восхитительное свойство успокаивать и давать новых сил, где бы Кирова ни находилась.

— Я вот чего подумала, Витушка, давай как-нибудь в музей вместе съездим, ты там подумай, как занята, может будет денёк...

— Конечно будет, бабуль! Конечно. Можно на выходных.

— И Тимочку бери с собой, покажем ему там все.

— Думаю, он не будет против.

Скосив взгляд в дальнюю сторону прихожей, Виталина как раз замечает Романовского, который какое-то время наблюдал за ней, но теперь проходил в гостиную, следом за отцом. Таля взволнованно подобралась, искренне надеясь, что их разговор получится хорошим. В это ей вмешиваться не стоило.

-

Когда Таля вышла, Романовский немного поговорил с мамой. На самом ли деле она в порядке? Сколько Тим помнил, столько мама была верхом терпимости. С самого детства она пекла для него красивые торты на день рождения. Когда он был пухлощеким и активным ребёнком, когда стал вытягиваться и задавать неудобные вопросы, и даже когда возвращался с тренировок с перебитым носом, мама украшала торты масляными цветами и фигурками из пастилы, разноцветными безе и вкусными глянцевыми бусинами.
Даже на его последний восемнадцатый день рождения, она сделала яркую глазурь с переливами и шоколадный бисквит. Тот торт напоминал космос, и мама сказала, что он и ждет его впереди, во взрослой жизни. Она всегда открыто смотрела на него. Когда сидела в первых рядах на соревнованиях с мокрым платочком в руках и когда ставила таз у постели, после очередного загульного вечера.
Иногда Тиму было обидно, что он похож на неё только глазами. В остальном Тим был копией родного отца, а что не досталось природой, а воспиталось, он перенял от отчима. И глядя сейчас в эти глаза, он подумал, что это – самое важное. Возможно, эти глаза подарят ему терпимость, силу воли и понимание. Мама украшала кексы для десерта ягодами голубики.

— Мальчики, у меня ягодки остались, вы доешьте быстренько, ладно?

— Сень, вперёд, у меня дело есть.

Тим похлопал брата по плечам и направился к прихожей.
Его состояние за ужином не отличалось стабильностью — иногда удавалось отвлечься на разговоры, но чаще его затягивало в насыщенную вакуумом пустоту, где его сердце пускалось в трагичный пляс. Реальность постепенно растворялась, он раз за разом возвращался к ней и сжимался, вновь осознавая, с кем сидит за столом
Скулы сводило от осознания, сколько времени прошло. Тим не мог понять, кто он сейчас для отца и кем отец является для него.
К счастью, он не мог ясно вспомнить ни один из эпизодов прошлого. Отчасти в этом была заслуга Кировой, которая светилась рядом, периодически поддерживая его крепкими касаниями. Странным было то, что Тим невольно напрягался, когда отец говорил с Талей, словно тот мог каким-то образом обидеть её, но Артур, напротив, был очень заинтересован и внимателен ко всему, о чем вещала Виталина.
Остановившись в нескольких метрах от неё, Тим наблюдал, как Кирова улыбалась, беседуя с кем-то по телефону — скорее всего, с бабушкой. Грудь словно обдало потоком теплого воздуха. Таля расслабленно перенесла вес на одну ногу, мягко подогнув другую — тонкие черные колготки очертили ее узкие щиколотки, ключицы смущенно выступали над краем платья.
Страсть его к Кировой, которая давно уж перестала быть загадкой, томилась все больше, обретала налитый и сформированный оттенок. С одной стороны он сдерживался благодаря ей в самых отчаянных условиях. Пальцы тонут в иллюзорно-податливой коже того парня из клуба. С другой же, именно Виталина являлась тем, на что стоило бы давить, если бы кому-то вздумалось задеть изувеченную глыбу души Романовского. Он мог предположить, что для того и была она создана — этакая богиня справедливости в союзе с извечно карающим Дьяволом. Но Тим полюбил Талю именно потому, что она не желала никому принадлежать, не допускала даже подобной возможности.
Из размягчающих мыслей его выводит движение неподалеку, достигающее тела легким порывом воздуха. Когда Романовский видит нарушителя спокойствия, упомянутый воздух начинает сгущаться и застревать в горле.
Отец смотрит на него прямо и открыто, слегка согнув руки в локтях. Тим просто поражается тому, как сознание играет с ним — кажется, что его собственные глаза смотрят без стеснения в его душу, но при этом и разрез, и цвет у них другой. Артур не имел никакого отношения к появлению Тимофея на свет.
Он что-то решает и кивает в сторону тяжелой двери из темного дерева, медленно раскрывает её, приглашая пройти внутрь. Романовский сглатывает, невидящим взглядом впиваясь в сумрачную гостиную. И идет.
У Тима было множество воспоминаний, связанных с отцом. Весь вечер он в ожесточенной настороженности предвкушал момент, когда же они все навалятся на него. И только оказавшись наедине с отцом, Тим осознал, что всё это было глубоко погребено и опечатано — сначала бесконечной чередой отрицаний и прощаний, а теперь усталостью, банальной до скрежета зубов.
Пожалуй, в этот момент Романовский ощутил себя мужчиной. В момент, когда он признал все, что было связано с его семьей и решил, что может двигаться дальше.
Отец встал у массивного стола — отдельного кабинета у Артура не было, он предпочитал работать в гостиной, якобы позволяя себе параллельно проводить время с семьей. Тим запустил руки в карманы брюк, свободно разминая плечи и шею. Он держался перед отцом гордо и спокойно, выдерживая каждую волну взглядов на себе.

— Виталина твоя замечательная. Умница, красавица. Не ожидал, что ты так рано встретишь именно такую. — задумчиво констатирует отец.

Обычно, когда речь заходила о Кировой, внутри у Тима разливалось теплое принятие, благодатный мёд. Но в этот раз ощущения напоминали больше те, которые захлестнули Тима вчера в баре — ему хотелось защитить Таля, изъять её из сознания обидчика. И еще это «не ожидал». Ну конечно. Чего ожидать от выродка?
Романовский сдержано вздыхает, отводя взгляд.

— Разумеется, ты не ожидал. — с меньшей горечью, чем ожидалось, бросает он.

— Я не об этом. — твердо поправляет отец. — Найти спутницу, которая будет такой, совсем непросто. У меня это заняло большую часть жизни.

Тим реагирует на внезапную откровенность и слегка щурится, оглядывая Артура.

— Ты ведь сейчас не о матери, да?

Задавая этот вопрос он чувствует, как сводит скулы. Где-то внутри неожиданно проснулся давно забитый в угол подсознания мальчишка, который помнил свою семью, который невольно желал вернуться к ней.
Тяжелый вздох отца позволяет предугадать ответ со всей точностью. Артур понимает это.

— Твоя мать — лучший человек из всех, что я встречал. — он ненадолго замолкает, словно перебарывая себя. — Лучше её был только твой отец.

От сказанного Романовского подкосило. Нет, поза его не утратила силы и сдержанность, но дыхание — чертов предатель. Оно замерло, намекая, что предпочтительнее было бы завершить жизнь здесь и сейчас, нежели позволить следующим мыслям случиться. И когда Тим выбирает дальнейшее существование, его жестоко наказывает собственная сила.
Как глупо, вероятно, что он узнал правду очень поздно. Если родители и думали скрывать её, то подходили к этому делу очень посредственно. С одной стороны, они не могли оставить память друга, не могли просто вырезать его из истории, не могли отнять право Семёна Романовского жить в сознании собственного сына. Но с другой, чем старше становился его наследник, тем сложнее было бы объяснить ему, насколько сложной была эта история. Это должно было подорвать разум мальчика. Так оно и вышло.
С правдой в жизнь Тима пришли проблемы с агрессией — больше контролировать свои чувства он не мог. На его подростковый период наложилось тяжкое бремя принятия. Он бросался в поразительные крайности — в одни дни принимал Артура исключительно отчимом, подчеркивал их отдаленный статус, говорил о кровном родителе. В другие — поддавался привязанности, боготворил его за все, что он сделал.

— Я не знаю, помогут ли эти слова или сделают лишь хуже, но Семён гордился бы тобой. Я тоже...горжусь. — с усилием продолжил Артур.

В этот момент Романовский уже не выдержал. Он разомкнул губы, демонстрируя до боли сжатые зубы и покачал головой. Перед глазами стала стягиваться пелена. Тим пересек комнату, выходя на выделанную стеклом лоджию. Закатное солнце ослепило его, вызывающе скалясь из-за рядов типовых многоэтажек. Все силы остались где-то за пределами его тела, он опустился на ведущие из гостиной ступени.
Следом за ним осторожно присел и Артур. Он медленно расстегивал пуговицы на манжетах рубашки, а после закатал рукава, усилив сходство с названным сыном. Украдкой оглядев напряженный профиль Тима, отец вынул из кармана пиджака пачку сигарет, а после отбросил его в сторону. Раскрыв упаковку, Артур протянул её сыну. Знакомый аромат дорогого табака напомнил о детстве — так Зотин пах всегда, когда возвращался с улицы.
Тим подрагивающими пальцами вынимает сигарету и отказывается от зажигалки, предпочитая использовать свою. Артур терпеливо молчит, покручивая в пальцах закрытую пачку. Их силуэты тонут в концентрированном рыжевато-златом потоке, доводя до абсурда внешние различия и схожесть в манерах.

— Я долго не мог тебя понять. Никогда не понимал и сейчас не могу. — через силу произносит Тим, когда настаёт час отбросит истлевшую сигарету.

— А я никогда и не давал тебе шанса. — тем же тоном признает Артур.

Чувства, которые он испытывал к Тиму, были чем-то за гранью простого и незатейливого понимания такой прагматичной личности, как Зотин. Он хотел бы видеть в мальчишке Семёна, просто тень друга, но все же невольно принимал его сыном. Сыном, который был каким-то посторонним даром. Артур изменил свое сознание, когда решил взять под свою опеку Яну с ребенком. И ни за что не мог предположить, что все зайдет так далеко.
Он слишком уважал Тимофея, чтобы быть нежным и слишком любил, чтобы проявлять жалость. Сейчас это кажется абсурдом перед смиренным взглядом пожившего свое Артура. Он часто хотел вернуться назад, часто хотел подтолкнуть свой скептицизм к открытости. Взглянуть в собственные глаза на десяток с лишним лет раньше и открыть их наконец.

— Я жалею о том, каким был последние годы. Да и не только последние. И самое ужасное, Тимофей, что я понятия не имел, в кого превращаюсь. Ничего не будет по-прежнему, но оно скорее и хорошо. — с уверенностью говорит Артур.

Тим молчит, тяжелым взглядом пронзая горизонт.

— Первое время я был с вами потому, что вы потеряли всё. А потом просто не мог по-другому. Я полюбил Яну и тебя, Тима, очень сильно. Наша семья казалось или идеальной, или совсем сумасшедшей. Я тянул всё на себе. Ты всё больше становился похож на отца, а дела шли всё хуже. Мне казалось, что я взял на себя слишком много. Может, это и было так. Иначе почему все разрушилось...

— Потому что ты никогда не позволял никому помочь! — резко отзывается Тим, впиваясь обвинительным взглядом. — Мама из кожи вон лезла, чтобы немного угодить тебе, терпела все твои истерики. Сенька по углам жался, молчал постоянно. А ты только разгонял это дерьмо.

— И я ошибался. — вступает Артур. — Я двадцать лет нёс всё на себе, я привык так, Тима. Я понимаю, что не прав. И мне страшно... — он переводит дыхание, пуская во взгляд обреченность. — Страшно, что я мог бы этого так и не понять.

— Что было в твоей голове? Я серьезно не понимаю. — резким жестом вводит руки вперед Романовский.

— Больная была голова. И я часто мечтаю о том, чтобы вернуться назад и прекратить это всё, но я не могу. Я просто не хочу, чтобы это продолжалось.

Они какое-то время молчат. Причудливым образом переплеталось их состояние — более двадцати лет разницы, но одинаковые выводы. Тим внезапно понял, что непременно стал бы Артуром — болезненно-ощетинившимся, нарочито сильным мужчиной с благородством, которое стало его клеткой, если бы однажды не поверил в людей рядом с собой. Если бы не ошибся.

— Я правда не понимаю, почему ты поступал именно так. Знаешь, мне обидно, мне прям страшно признавать, но я похож на тебя... Был. — в рассудительной задумчивости говорит он. — И я не был счастлив. Я каждый день заживо жрал себя, потому что думал, что должен как-то защищать и оберегать тех, кто вокруг меня, но я не мог. И вместо этого я катился ко дну.

— Тимофей, я двадцать лет каждый день просыпаюсь и думаю только о том, чтобы вы все были в безопасности. Сейчас время изменилось, но первые годы я спал с оружием, я не знал, что случится через час. — Артур осекается, тяжело сглатывая. — Я не смог спасти Семёна, но я стал жить ради вас. У каждого человека есть свой предел. Это был зацикленный круг от вещей, которых я боюсь, к вещам, которые я ненавижу. Я позволил себе быть слабым и слишком поздно понял это.

— Почему ты не мог попросить помощи? — наконец озвучивает главный вопрос Тим.

— Ты правда похож на меня, и сам наверняка знаешь ответ. Вы — моя семья. Как мог я просить помощи у, и без того настрадавшейся, женщины. Или у способного, умного, но все еще мальчишки?

— В этом вся суть. Пока ты будешь относиться к мальчишке как к мальчишке, он ни за что не станет мужчиной.

— Но ты стал. — проницательно вглядывается в глаза сына Зотин. — Тимофей, я пойму, если ты не простишь меня. Я буду уважать любой твой выбор. Я знаю, что я заслужил.

Романовский поднимается с места. Закат миролюбиво догорал за многоэтажными домами, серые шрамы дорог между ними учтиво темнели. Он не выбирал многое в своей жизни. Только сейчас перед его глазами разложилась причудливая игра судьбы. По её условиям в моменты коренных переломов Тим неизменно оставался один.
Он думал о счастье. Том счастье, которое не так давно стал осознавать. И Романовский четко понимал, что он не будет счастлив, если сейчас отвергнет отца. Это не то, чего он хотел. Но Тим знал, что теперь он может постоять за себя. Теперь ему не нужно гневно размахивать руками и копить боль. Теперь его слова будут услышаны.
В концентрированном остатке всем нам необходимо просто быть услышанными.
Романовский мелко ведет подбородком, оглядываясь через плечо, а после оборачивается и протягивает руку. Артур в учтивом ожидании оглядывает его, поднимаясь на ноги.

— Я прощаю тебя, пап. Прощаю. — со вздохом говорит Тим.

Очень редко нам выдается возможность увидеть, как наши родители теряют все нажитое годами — стать, сдержанность. Образуется секундный разлом, где остаются одни горящие глаза. Мы не увидим их жизни, не ощутим их чувств. Но в этот момент мы понимаем, что перед нами всего лишь человек. Хороший ли, плохой ли.
Обязаны ли мы им чем-нибудь? Как знать. Иногда уважение — уйти и оставить родителя с его непережитыми ошибками. Иногда — восстать и указать на неправоту. Иногда — быть рядом и показать, что все случилось ненапрасно. А иногда — протянуть руку и предстать перед ним равным.
Они возвращаются в гостиную — отец и сын. Комната пахнет морозной, наливающейся весной и все еще хранит в себе легкую горечь истлевшего дорогого табака. Тим чувствует, как облегчение в теле Зотина передается и ему.

— Знаешь, вы с мамой переезжайте сюда, нечего там больше ютиться, я так думаю. Хотя, если хочешь, я могу вам с Виталиной ту квартиру отдать, только без глупостей, ладно?

Узнается старик. Артур всегда просто обращался с материальным, но выражал посредством этого духовное.

— Я подумаю, пап. — слегка смущенно улыбается он. — Ты знаешь, лучше постарайся побольше времени с Сеней проводить, хорошо? Там точно еще не всё потеряно, поверь мне.

— Сенька... — мечтательно улыбается Артур. — Ты прав, Тима, прав. Я как раз обещал в океанарий с ним сходить, еще на день рождения... И ты бы может с нами, хотя у тебя же репетитор в воскресенье.

Романовский удивленно приподнимает брови, лукаво усмехаясь.

— Обо всем знаешь, да? — скорее утверждает он.

— Обо всем знаю. — просто соглашается отец. — Ты, кстати, Тима, если в следующий раз надумаешь людей бить, то сообщай мне об это заранее, ладно?

Тим осекается и не сразу понимает, о чем идет речь. Воспоминания о той ночи быстро восстают, Романовский напряженно застывает.

— Как ты?.. — качает головой Тим.

— Вы на моей машине поехали чинить расправу. — беззлобно напоминает Артур. — Хорошо, что Владимир Андреевич — прокурор наш — сначала решил спросить мое мнение по этому вопросу. Я все уладил, но лучше больше в драки не лезь, по своему опыту говорю.

Тимофей замолкает, пытаясь осознать произошедшее. Выходит, что все же не сам он тогда справился с этим. Первым порывом было возмутиться и разозлиться на себя, признать ничтожность, но внезапно он понимает — да, быть может, в определенных кругах роль сыграл Зотин, но все же свой долг Романовский выполнял на советь. И поэтому он сейчас здесь.

— Я попросить кое о чем хотел, — выводит из задумчивости голос Артура, — тут бумаги, подпиши, будь так добр.

Он вздрагивает, недоверчиво оглядывая отца. Внутри все подозрительно сжимается.

— Ты ради этого что ли все затеял? — мрачно спрашивает Тим.

— Да дослушай ты. — без обиды перебивает Артур. — Это траст на наше имущество — в том числе и на предприятие. На случай, если со мной что-то произойдет. Дела идут все сложнее. Я ничего не утверждаю, но некоторым людям будет очень выгодно, если я уйду.

— Пап, ты уверен? — слегка беспокойно спрашивает Тим, оглядывая содержимое бумаг

— Конечно уверен. Ты и распорядиться в случае чего правильно сможешь, и Сеню не обидишь. Однажды оно всё равно твоим будет. Я же для вас это делал. — простодушно объясняет он.

Романовский отрывает взгляд от документов. Всеобъемлющая искренность слов отца буквально сбивает с ног. Артур не боялся смерти, он действительно жил для них. Как мог. В самые сложные моменты. Он верил в Тимофея. Он верил Тимофею.
Без лишних слов, он крепко обхватывает плечи отца рукой, выражая в этих объятиях свои чувства. Ему необходимо это. Чувство прощения — не иллюзорного и жертвенного, а правдивого — было настоящим чудом. Он больше не считал отца святым. Он не исключал, что тот снова может совершить ошибки. Но это будут ошибки отдельного взрослого человека.
«Похожи» — спокойно и без опасений признает Тим. Конечно похожи. И это не сделка, не обязанность. Он не должен быть своим отцом. Он может быть лучше. Может размышлять, верить, работать и любить... Любить.

— Пап. — после затянувшейся паузы произносит Тим.

— Да? — вздыхает отец, встречаясь с Романовским взглядом.

— Ты ведь понял это все благодаря ей, да? Ирине. — со знанием дела спрашивает Тим.

Отец слегка опешил, серьезно задумываясь над вопросом. Он отвел взгляд, поднеся ладонь к лицу, на котором через мгновение появилась легкая улыбка — улыбка из интимных, из самых сокровенных.

— Наверное, ты прав. — медленно кивая головой, отвечает Зотин.

-

Пыль лениво спадала с тяжелых занавесок из дешевого кружева. Чем реже Таля бывала дома у бабушки, тем острее она воспринимала окружающую обстановку. Только так можно было заметить какую-то глубинную, художественную красоту в сухих выцветших обоях, вязанных накидках на мебели.
С каждым вздохом все больше привыкала она к аромату лекарств и старого парфюма. Виталина всегда любила возвращаться сюда. Пусть в этой квартире прошло не самое раннее её детство, но стены эти еще помнили шумные тесные праздники всей их семьи. Всё, конечно, слегка потускнело, словно скучало по ушедшему детству двух сестер-погодок, по вынужденному взаимопониманию их молодых родителей и постоянном участии непосредственной хозяйки квартиры — Веры Иосифовны.
Однако, именно она не позволяла сухим полевым цветам в вазах рассыпаться. Именно бабушка своей неугасаемой энергией держала ножки шкафов, под которыми десятки лет лежали страницы из газет. Она заставляла светиться старый сервиз, она оживляла теплом потрепанные обивки диванов.

— Когда за нами жених-то твой заедет? — спрашивает она, выходя из соседней комнаты.

— Не жених он, бабуль. — с улыбкой оставляет чашку Таля, поднимая взгляд на бабушку. — Минут через пятнадцать уже будет. С нами ещё девочка поедет, моя одноклассница.

— Подружка которая?

— Нет, не та. Её Юля зовут. Ей материал для книги нужен, что-то такое.

— Ой, это у тебя друзья-писатели уже есть? Это хорошо, у меня тоже были, это хорошо.

Юля написала Виталине вечером, когда они с Тимом возвращались после ужина с его семьёй. Сначала Таля удивилась, откуда Юля знает про музей, но строго говоря, не слишком Таля это скрывала. Сначала Юля просто спросила адрес и как туда попасть, но почему-то Виталина написала, что они на днях туда едут и могут взять Юлю с собой.
Наверняка, бабушка знала других писателей, не тех, что ходят с банками энергетиков, пропускают школу и носят колготки в сетку. Но возможно перед ними классик нового времени. Таля усмехнулась.
Вера Иосифовна всегда воспринимала поездки в музей, как величайшее торжество. Она старательно укладывала седые волосы, доставала любимую юбку из лилового плюша, а к ней выбирала самую нарядную блузку и непременно надевала украшения. Сегодня бабуля гордо демонстрировала на груди янтарную брошь, то и дело бросая на скромный аксессуар довольный и лукавый взгляд. Совсем как юная девица.

— Ой, Виточка, твой дед мне тоже женихом не был... — сохраняя приподнятое настроение сообщает бабушка. — А вот так вот! Усы у него такие были... Замечательный красавец был.

Дедушка умер, когда мама Виталины была еще маленькой. Бабушка говорила о нем очень редко и с уважительной грустью — такой глубокой и безысходной, что внутри обязательно что-то сжималось. Она хранила его фото в больших старых медальонах и на тумбочке у кровати. А самого дедушку, безусловно, хранила в сердце.

— Он знаешь, как ухаживал... Пришел к нам на танцы в дом культуры. А я учительница была тогда, уже в девках засидевшая... Так учила племянника деда твоего. Он меня раз увидал, так ходил-ходил. А потом взял да и пришел на танцы на те... — рассказ прервал слабый мягкий смех. — В пиджаке, с карманами! Мотоцикл старый выменял на него, впечатление произвести хотел... Ой...

Бабушка продолжает тихо посмеиваться, утирая подрагивающей рукой поджатые губы.

— Да, помню-помню. Лизаветоньку на руках нёс домой с роддома, а там километра два, так у него все онемело, но донес. А меня на колхозной машине забрали. Тяжкие роды были. — поясняет бабуля, присаживаясь рядом.

— Жалко, не застали вы, девоньки, его. Так бы вас он любил, на санках бы катал.

— Так и ты меня катала. — опускает голову на плечо бабушки Таля.

— Так чего уж я... Вы с Ксюткой — смысл мой. Жалко, она занятая вся, но то ничего... Карточки красивые показываешь ее, молодцы вы у меня, девоньки.

Первый год бабушка сидела с Оксаной, но после родители отдали старшую в ясли, а Виталине позволили уехать за город с Верой Иосифовной. Сестра не была привязана к бабушке как Таля, она мало видела ее в детстве, а позже воспринимала бабушку как данность, чаще всего демонстрируя своеволие.

— Я помню, на Новый год шила вам костюмчики — Ксютонька лисичка была, а ты снежинка. Так порезала старый дедов кожух да платье свое свадебное тогда, а вы у меня такие красавицы две были.

Вера Иосифовна накрывает ладонь Тали мягкими, нежными пальцами. Виталина глубоко вздыхает, ласково трется виском о щеку бабушки, пытаясь как можно плотнее прижаться . Бабушка с трудом обхватывает худощавой рукой плечи внучки и начинает медленно раскачиваться.

— Ты когда маленькая была, я на табуретке сидела и качала тебя, ты не спала по-другому. — она ласково поглаживает Талю по волосам. — Так я потом долго еще где ни сидела, все качалась да качалась...

— Я люблю тебя, бабуль. — с чувством произносит Таля, благодарно вздыхая. — Возьми пряник.

Виталина кивает на стеклянную вазу с мятными пряниками, которые бабушка всегда покупала в детстве, но Вера Иосифовна только крепче прижимает к себе внучку.
Они сидят так какое-то время. Худощавая, гордо сколоченная временем женщина с огромной душой и внучка её — отрада, наследие. Такая, о которой мечтать можно было. Кто бы мог подумать, что такой счастливой Вера Иосифовна станет только к седьмому десятку лет? Компаньонку себе найдет, помощницу.
Каждую ночь и каждое утро она молилась о них — о дочке, о муже ее, о девочках двух. О давно ушедших в небытие товарищах.
Позже Виталина отвлекается на телефон, где в сообщении Тим предупреждал, что будет через пару минут.
«Юля уже два раза назвала меня хуилой» — гласило в следующем сообщении.

— Ой, ты тогда погоди, я сейчас... Какао допей. — медленно поднимается бабушка, выходя в прихожую.

Из-за особенности речи её «какао» звучало как «какаву». Виталина с улыбкой провожает бабушку, умиляясь её мелкой торопливости. Вера Иосифовна встает перед зеркалом и гордо открывает старый футляр с яркой помадой, трясущимися руками нанося ту на губы. Закончив, она бережливо оставляет помаду на столик и широко улыбается внучке, приподнимая подбородок.
Бабушка на мгновение морщится, сводя плечи, словно от удара. Ладонь накрывает грудь, но уже в следующую секунду она выпрямляется, с опаской вздыхая.

— Погода... — беспечно улыбается бабуля.

И все же ни слабые руки, ни тонкие седые волосы, ни мягкие морщины не перекрывали задорного озорства, которым светилась Вера Иосифовна.

-

Любить нечто материальное — прекрасно, особенно если это «нечто» настолько необъятно, как культура. Сколько бы раз Кирова ни возвращалась в стены родного музея, как бы часто она ни засиживалась в старом здании, каждый раз, она мечтательно вздыхала при виде знакомой изгороди.
Бабушка всю дорогу рассказывала истории из тех времен, когда Тали не было даже в планах. Тим вёл машину, то и дело сверяясь с навигатором, и нередко поддерживал диалог. Вера Иосифовна лукаво поглядывала на него, пару раз заговорчески толкая Виталину в бок. В дороге Юля больше не называла Тима никак и вообще молчала, старательно записывая что-то в заметках на телефоне
Когда настал час оставить автомобиль, бабуля одобрительно покачала головой, подавая Романовскому руку и выходя с его помощью из машины. Их небольшая процессия двинулась ко входу.

— Твоя бабушка — мировая женщина. — тихо смеется Тим, пронзая Талю благодарным сиянием глаз.

— Не могу не согласиться. Подожди секунду.

Таля прошла к Юле, которая третий раз закрывала машину, стараясь не хлопать дверью. Романовский горестно вздыхал где-то позади.

— В общем, Юль, мы с Тимом в отношениях. Но об этом никто не должен знать, прям вообще никто.

Почему Таля решила посвятить Юлю в эту тайну? Она не знала. Юля редко появлялась в школе, никогда не сплетничала, только слушала, она всегда была в стороне, но никогда не представляла угрозы. Она была очень простой, язвительной и честной. Таля хотела рассказать хотя бы кому-то. Кто не любит ни её, ни Марину, ни Романовского. Тому, кто будет справедливым и покажет, действительно то, что происходит нормально. Они с Юлей с пятого класса учились вместе, с ней всегда было хорошо. И возможно, будь она лучшей подругой Тали, история сложилась бы совершенно иначе.

— Никаких проблем. Я, честно говоря, не особо понимаю, кому не похуй на эти ваши мутки, но я могила.

Все равно со дня на день Таля всё расскажет Марине. Это было решено. Если Тим смог перебороть себя и помириться с отцом, Таля тоже сможет сделать большой шаг и расставить всё по местам. Но она должна сделать это сама. Она видит поддержку во взгляде Романовского и в очередной раз убеждается, что всё правильно.
Виталина не могла предположить, что темные, с извечной непроницаемой поволокой, глаза Романовского могут быть такими. Что дышать он может так глубоко и свободно. Однако это вошло в рутину в начале недели.
Когда Кирова поняла, что Артур Дмитриевич наконец отважился побеседовать с сыном наедине, первым делом внутри поднялось легкое беспокойство. Его Таля подавила моментально — это был тот кусочек вселенной Тимофея, где ему стоило остаться наедине с собой. Виталина немного постояла в прихожей в тот вечер, а после вернулась на кухню.
А потом вернулись и они — шли рядом, о чем-то переговариваясь, слегка повернувшись друг к другу. И десерт вышел самым сладким из возможных.
Виталина нагоняет бабушку, они вместе минуют парадный вход — совсем как в детстве. Отчего-то хотелось взять её под руку, как это было заведено раньше. Волшебство музей приобретал только рядом с Верой Иосифовной. Без её присутствия, это было просто ценное для Кировой место, но все же не пахло оно вековым приютом и спасением, не завораживали экспонаты, не привлекал каждый уголок.

— Эх, старушка! — хрипло зовет их пожилой мужчина.

Дядя Николаич раньше сторожил музей по ночам, а теперь работал только в выходные дни. Его седая борода и лысина с несколькими приглаженными волосинами приветливо показались из коморки для охраны.

— Ты погляди! Да я всех переживу! — с насмешливым укором произносит бабушка.

Они обнимаются — так, как приветствуют друг друга только старые во всех отношениях знакомые. Дядя Николаич обводит взглядом Талю и Тима. Юля старательно делает вид, что её не существует. Один глаз у дяди Николаича почти полностью лишился зрения, а потому взгляд его казался затуманенным и расфокусированным.

— Билетики, молодые люди, билетики! — залихватски усмехается мужчина. — Виталинка, ну с каждым днем все краше. Жених? — кивает он в сторону Романовского.

— Жених. — обреченно соглашается Таля, со смущенной улыбкой качая головой.

— А я не невеста! — приветливо объясняет Юля, — Ну, это если появятся вопросы.

Таля тихо смеется.

— А я обещал, Вера Иосифовна, что потанцуем мы еще на свадьбе княжны нашей. — с довольной улыбкой заключает дядя Николаич, глядя на бабушку.

Позже сторож проводит их к архиву, где Марья Аркадьевна радушно приветствует старую знакомую и с преувеличенным вниманием оглядывает Романовского — тот уже смирился и просто пытался быть не слишком пугающим на фоне тоненькой и источающей свет Тали. Марья Аркадьевна забирает бабулю в кабинет, где они обещают организовать чаепитие, пока ждут экскурсовода — Нину Павловну. Та как раз заканчивала проход по залам для группы семиклассников, которых привез учитель какой-то из школ.
Виталина искоса поглядывает на Тима и направляется к укрытой старым ковром лестнице, которая вела на второй этаж. Однако, её она игнорирует, проходя в дверь по правую сторону от подножия. Небольшой бальный зал с узорчатым паркетом встречает их совершенно пустым. У дальней стены стоят несколько предметов мебели с царских времен, огражденные бархатной лентой.
Юля сначала идёт за ними, а после резко сворачивает к лестнице, бурча что-то особенный момент, который не нужно нарушать.

— Моим любимым мультиком в детстве была «Анастасия». Бабушка включала мне кассету перед Новым годом, а потом мы приходили сюда, и я танцевала по залу, представляла себя потерянной княжной. Меня поэтому дядя Николаич так называет. — с мечтательной улыбкой рассказывает Таля.

Завороженный, Романовский проходит вслед за ней. Он запускает руки в карманы, пытаясь уделить хоть немного внимания удивительному убранству, но отвести взгляд от Тали не так просто. Словно наяву, Тим видит маленькую златовласую Виталину, которая по-детски неуклюже кружится по залу. Обласканная вниманием любимой бабушки, счастливая кроха, которая однажды вырастет в восхитительную женщину. Такая достойна быть княжной.

— Я еще расстраивалась, почему меня не назвали Настей. — смущается своим воспоминаниям Таля. — А потом мы всегда пили чай. Когда была помладше, я цеплялась за юбку бабули и ходила с ней по залам, потому что боялась экспонатов. А сейчас...

— Сейчас ты уже знаешь, откуда они и что значат. — продолжает за нее Тим.

— Мне часто говорили, что культуролог — мертвая профессия, что никому они не нужны. Но она будет мертвой, только если не гореть этим. Да каждая профессия будет такой! — с увлеченным жаром говорит она, выходя в центр зала.

Такая Виталина казалась неземной. Она забывала о том, что есть её тело. Она натурально светилась, утопая в своей внутренней любви. Грудь её приводила в движение все юное тело, ресницы нежеланно опускались на долю секунды, чтобы вновь позволить ей поглощать горящим взглядом всё вокруг.
Отвлекать её от этого не хотелось, но Романовский знал, что оно того стоило. Он осторожно касается плеча Тали, а после молча потягивает ей один из беспроводных наушников, задержав палец над наспех найденной песней в телефоне. Кирова непонимающе выгибает бровь, задавай немой вопрос, но все же вдевает наушник и её лицо окрашивается смущенным румянцем, а с уст срывается удивленный смех.
Это была та самая песня из мультфильма, под которую потерянная княжна танцевала в зале родного дворца. Виталина замирает, одновременно ликуя и безмерно стесняясь своей вовлеченности, но Тим смотрит на нее с такой доброй расположенностью, что желание берет верх.
Он отходит на шаг и с демонстративным изяществом подает ей руку, слегка кланяясь. Таля глубоко вздыхает и с тихим смехом принимает его приглашение. Первое время она дико смущается, отводя взгляд, но Тим подбадривает ее, делая свои движения шире и выразительнее. В какой-то момент его задача сводится лишь к тому, чтобы вовремя подавать руку свободно кружащейся по залу Виталине. Все её тело было таким объединенно-плавным, двигалось размеренно и увлеченно. Одна лишь широкая улыбка выдавала принадлежность Кировой к этому миру, в остальном она была где-то в своих мечтах.
Видеть обыкновенно серьезную Талю такой вдохновленной и откровенно счастливой было поразительно. Романовскому казалось, что его вздрагивающее сердце светлеет с каждым жестом Тали. Будто он тоже был частью её сказки, будто где-то в спертом музейном воздухе разливалось волшебство, которым Кирова с ним делилась. Сколько бы раз он ни влюблялся в неё заново, так чисто не вышло бы никогда.
Когда музыка подходит к концу, Виталина в завершающем движении подходит, а после крепко обнимает Тима, с легким всхлипом вздыхая.

— Я в любимом месте, с любимыми людьми... — тихо доносится до ушей Тим.

—...и с Юлей... — тем же вдохновленным тоном произносит он.

Виталина звонко смеется, утыкаясь в его плечо.
Когда щеки немного перестало сводить от улыбки, Таля заметила наблюдающую за ними компанию — к двум женщинам и сторожу присоединилась и Нина Павловна. Все они с теплом наблюдали за потупившейся Виталиной, а после предложили пройти пить чай. Куда делась Юля, Таля не знала.

— И чем же вы, Тимофей, занимаетесь? — спросила Марья Аркадьевна, когда стол был накрыт, а чай разлит.

— Пока что в школе, последний год. — маленькая сервизная чашечка выглядела очаровательно на фоне его сбитых костяшек. — Раньше спортом занимался, пришлось уйти из-за травмы.

— Ой, я в шестьдесят третьем серебро взяла на городских соревнованиях по бегу. — с достоинством говорит Нина Павловна, поднимая крепко сидящие на носу очки с толстыми стеклами.

— Ты, Павловна, не завирайся! Два года назад бронза еще была, что ж ты. — звонко смеется Марья Аркадьевна.

Слегка дотошный спор двух дам обрывает Вера Иосифовна, разломившая на салфеточке пряник на несколько частей — привычка, оставшаяся с детства Тали, так как два кусочка всегда полагались внучке еще с тех времен, когда пряники было тяжело достать.

— Ну-ну, заладили... — с укором качает головой бабушка. — А куда поступаешь-то, Тимочка?

— Лесоинженерный. — охотно отвечает Романовский.

Неожиданно тишина становится слегка напряженной. Две работницы музея переглядываются, покрепче сжимая чашечки в руках. Дядя Николаич тяжело вздыхает, обтирая голову платком.

— Надо сказать. — пожав губы, бурчит Марья Аркадьевна.

— Вот ты и говори, раз надо. — в тон ей отзывается Нина Павловна, слегка насупившись.

— О чем это? — непонимающе оглядывает их бабушка.

Те разом вздыхают. Во взглядах мелькает упорство, которое постепенно разбавляется сомнениями.

— Вера Иосифовна, закрывают нас. Эти вот не верят, да только... Ай... — резко взмахнул ладонью дядя Николач, сведя косматые брови.

— Как это? — охнула бабушка.

— В смысле? — одновременно с ней спрашивает Виталина, отставляя чашку.

Нина Павловна тяжело качает головой, поправляя вязаную шаль на плечах.

— Муниципалитет дал добро. Передают нашу территорию какому-то бизнесмену. — объясняет она, растягивая «е» в последнем слове.

— Им, мол, лес наш нужен, тот что за зданием. Предприятие какое-то. А заместо музея завод сделают, для обработки. — присоединяется к откровениям Марья Аркадьевна.

— Постойте, но как же так? — подрагивающим голосом спрашивает Таля. — Разве мы не входим в свод культурного наследия?

Кирова произносит это «мы», словно это само собой разумеется. Тим чувствует, как внутри все холодеет, потому что уже прекрасно понимает — нет в их области более крупного лесозаготавливающего предприятия, чем хорошо известное ему. Это было непохоже на отца, но все же вряд ли Романовский так уж хорошо его знает.
И пока женщины объясняли, что в свод музей не внесен, а Вера Иосифовна с комом в горле держалась за грудь, Тим попросил прощения и вышел в коридор, подрагивающими от гнева пальцами набирая номер отца.

— Пап, — словно противоестественно начинает он. — скажи, в последние месяцы ты выкупал территории какие-нибудь?

— Что? Тима? — растеряно отзывается Артур на другом конце. — Территории... Нет, точно нет. Мы ни в этом, ни в прошлом квартале не планировали.

— Правда? Пап, подумай. — с нажимом говорит Тим, чувствуя себя неудобно от мысли о том, что ему лгут. — Я скажу точнее — территория музея культуры, который за городом.

— Чего? Постой, Тимофей, я пару недель назад план получил, мы точно не расширяли так производство. Тем более музей, да наш губернатор — Леонид Борисович — ни за что не позволил бы! — уверенно отрицает отец.

— Дай мне минуту, хорошо? — начинает сомневаться в своих словах Тим.

Он возвращается в комнату и видит бумаги, которые женщины передают Кировой. Поспешно встав рядом, Тим осторожно забирает документы из её слабых пальцев, бегло оглядывая написанное. Те были подписаны только одной стороной — приобретающей, где внизу значилось « А. Д. Зотин» вместе со знакомой подписью. Приложен был и приказ губернатора. Романовский с рыком вздохнул, вновь поднося телефон к лицу.

— Здесь договор с твоей подписью! На преобразование территории музея под завод! — шипит Романовский, отходя в сторону.

— Тима, послушай, я клянусь, я ничего не подписывал! Боже... — в голосе Артура слышится искреннее замешательство. — Тимофей, ты можешь взять эти документы или я сейчас подъеду... Это какая-то путаница.

Виталина смотрит на его беспокойство, слегка теряя связь с реальностью. Боль внутри липким холодом охватила все тело. Это было непередаваемое чувство утраты. Утраты, на которую она никак не могла повлиять. Глухо, остро и беспощадно она раз за разом пыталась осмыслить, что через неделю её любимого пристанища не станет. Кирова уязвленно сгорбилась на месте, рядом с держащейся за сердце бабушкой.