Единый государственный выход

            Настя тихо подтягивает тяжелую входную дверь за собой, отбрасывает сумку на старое трюмо, сбивая парочку флаконов с мамиными духами. В доме прохладно — окна распахнуты, но даже это не перебивает знакомого едкого запаха дешевых сигарет.
Бураева выучила их марку и уже привыкла к тому, как сжимается горло, когда аромат вновь заполняет квартиру. В голове начинает пульсировать, а грудь терзает обреченное осознание — она больше и не надеется на то, что может ошибиться.
В глубине квартиры слышатся звуки — несдержанные и неловкие, смазанные, пусть пока и тихие. Следом раздается грохот. Настя сглатывает, тяжело вздыхая. Потупив взгляд, она стягивает тяжелые ботинки с ног и проходит к кухне.
Дверь открыта настежь, в нескольких метрах вокруг лежат разбитые стекла, которые до этого стояли в дверной раме. Проемы на их местах жертвенно скалятся острыми краями. На кухне, кажется, холоднее, чем на улице.
Стол уже покрыт пятнами — рассол от приготовленных мамой помидоров, жир из перевернутой тарелки с давно остывшим овощным рагу, там же и открытая колбаса с порванной упаковкой, которая теперь лежала на полу, и пачка с рассыпанным галетным печеньем. Венчают композицию наполненная искуренными сигаретами тарелка — импровизированная пепельница, — и бутылки. Две темные, пластиковые — пиво, и одна, почти опустевшая, из-под водки.
Поверх всего этого любовно уложен старый альбом с армейскими фотографиями — весь засален и истрепан от того, как часто страдал, но все еще похрустывает, когда его корешок широко раскрывается.
Этот хруст мог либо радовать Настю, либо приводить в ужас. Отец открывал свой альбом военной славы в двух случаях: на самых душевных праздниках, когда все родственники были готовы в сотый раз выслушать его истории молодости, когда мама заботливо обнимала его за плечи, а в доме пахло едой. Или же когда на него вновь нападала тоска, где он видел единственную вещь — навсегда минувшее прошлое, что топил в водке с той страстью, на которую способен лишь самый отчаянный любовник в отношении своего объекта обожания.
И к сожалению, праздника сегодня никакого не было.
Отец сидел у окна, горестно опустив голову на дрожащие руки — на одной из них уже запеклась кровь. Видимо, ей он и чинил расправу над дверью. Его седые волосы влажно облепили стремительно образовывающуюся плешь. Старая, растянутая тельняшка с многолетней дырой на боку свисала над выступающим животом, обнажая тяжелый золотой крест, который маятником отмерял время до новой вспышки гнева на собственную судьбу.
Раньше Настя подбегала к нему, обнимала за плечи, нашептывала что-то наивное и ласковое. Тогда отец брал ее лицо в беспокойные руки и обдавал хмельным изгоревшим дыханием, невнятно лепеча что-то нежное. И плакал. Почти не моргая, выпускал из стеклянно-пустых глаз горькие проспиртованные слезы.
Позже Настя стала игнорировать его, просто входила и начинала прибираться. Уперто сжимала губы, стараясь не смотреть на родителя, порывалась вылить в раковину мерзкое пойло. Тогда отец впадал в беспамятство, цеплялся за какую-нибудь разделочную доску или кастрюлю, и кричал. Не на дочь. Кричал в невосприимчивую государственную пустоту, вспоминая давно минувшее.

Теперь же Бураева просто безразлично оглядывает это, неосознанно сжимает зубы, заводит за ухо яркую прядь, вплетенную в волосы. И идет в комнату, слыша в след неясное « в восемьдесят девятом все прое...»
Этот сюжет настолько знаком, что теперь уж как-то чрезмерно тривиален и избит. Отец побуйствует, постенает, попробует уснуть, покричит о своем, помолчит о своем. Вечером придет мать, постарается его унять, в худшем случае выслушает за себя и за всех тонну оскорблений, уйдет плакать в комнату, а когда муж уляжется спать на какой-нибудь поверхности, непременно укроет его одеялом и подготовит графин с чистой водой.
Внутри Бураевой давно все выгорело — она выплакала все, когда мама отводила её на ночь к соседям, отбоялась всего, когда слышала крики за дверью, и наразочаровалась во всем, когда её самые счастливые дни в прошлом, вроде дня рождения, совпадали с запоями отца.
Сегодня она просто этого не увидит. Пойдет на концерт группы Влада, а потом забудется в препаратах на какой-нибудь квартире. И не будет ни-че-го.

Ничего, кроме Марины.
Очередная уловка для мамы и брошенное вскользь «да делай, что хочешь». Марина и делает. Сегодня никто не позовет ее домой в самый неподходящий момент. Сегодня только этот странный крошечный бар с неоновым светом, неясные звуки музыки из неисправных колонок и толпа незнакомых людей, среди которых один ориентир — Бураева. Марина и так просидела все весенние каникулы дома, занимаясь генеральной уборкой и подготовкой к региональным проверочным работам, назначенным на конец учебного года. И пусть сегодня только четверг, но выбраться было жизненно необходимо.
Настя накрасила её прямо в туалете бара, нарисовав длинные стрелки на веках и усыпав все лицо блестками, прерываясь лишь на очередную затяжку электронной сигареты. В зеркале Марина всё меньше угадывала себя — неделю назад Бураева обновила ей цвет волос, а сегодня еще и одолжила свои вещи, подтолкнув Арзамасову к тому, чтобы облачиться в колготки с мелкой сеткой, черную юбку с клепками и ярко-зеленую толстовку.
Приглашение на концерт Марина восприняла с сомнениями — помнился прошлый опыт с мероприятиями, на которые её звала Настя. Но, поразмыслив немного и вспомнив истории компании Марка, которая проводила каникулы намного интереснее, а главное — вместе, Арзамасова решила, что нечего раздумывать. Тем более, там мог случайно появиться Романовский. Симпатия к нему возросла еще больше после нескольких новых фото, которые выставил парень — они были сделаны на профессиональную камеру и на них Тим выглядел беззаботно и маняще, притягивая очаровательной хищной легкостью, которая внезапно появилась в нем. Знала бы Марина, что фото эти сделала её лучшая подруга...
Концерт давала маленькая группа, о которой Марина никогда не слышала — оказалось, это был коллектив парня той самой Риши, с которой Арзамасова имела честь познакомиться ранее. Проходил он в клубе, который казался оплотом жизни Бураевой — все люди здесь были одеты так же продуманно и интересно, на этот раз Марина среди них выделялась разве что слегка настороженным взглядом.
Когда инструменты были настроены, а на танцевальную площадку сбрелись несколько компаний, зазвучала музыка. Как бы Арзамасовой ни хотелось, но репертуар группы Влада — избранника стоящей неподалеку Риши — не пришелся ей по вкусу. Она старалась пританцовывать и все же в сравнение не шла с отрывающимися людьми, которые, казалось, даже не особо слушали.

— И как тебе? — широко усмехнулась Бураева, сжимая в руках банку с энергетиком.

— Ну, очень необычно, звучит как... — замялась Марина.

— ... дерьмо, — понимающе отзывается Настя. — Расслабься, я тоже не фанат, но как вариант движа неплохо. Это вообще все херня, реально круто будет на квартире потом, мы туда все едем, ты же с нами?

— Эээ... конечно. — быстро находится Марина, не желая отказывать Бураевой.

Иногда казалось, что ей единственной не плевать на Арзамасову, что она правда хотела дружить. А всё остальное было не так важно. Да, к укладу жизни Насти трудно привыкнуть, но ничего плохого не происходило.

-

Все было плохо примерно дня два. Последние дни третьей четверти, когда было бы очень к месту поднапрячь. Для Тали особенно актуальным был вопрос с алгеброй и геометрией, потому что пересдачи весьма красноречиво ожидали её участия.
Но она была не в состоянии уделить этому хоть какое-то внимание – её занимала только ситуация с музеем. Казалось, будто из её прошлого вырывают фундаментально важный кусок. При этом и перспектива рассылать экспонаты в хранилища и другие музеи не казалась удачной.
В день, когда печальное извести дошло до неё, документы были переданы отцу Романовского и какое-то время он активно консультировался со своими юристами. Насколько поняла Кирова, сделка была проведена без его ведома каким-то заместителем по фамилии Кравцов. И грозила чем-то феноменально неприятным для предприятия. Виталина искренне пыталась разобраться в происходящем, читала все статьи кодексов, которые могли бы выявить незаконность, старалась не давить на взволнованного Тима.
Он выглядел подавлено, каждый миг словно порываясь извиниться за эту оплошность. Безусловно, Романовский даже здесь нашел, в чем себя обвинить. При этом, сама Таля ни разу не почувствовала какой-то обиды или разочарования. Ей постепенно передалась характерная черта Тима — перед лицом серьезных неприятностей она начинала думать трезво и собрано. Математика в число серьезных неприятностей не входила, по всей видимости.
Но в один миг абсолютно все перестало казаться «серьезной неприятностью». Потому что в день начала весенних каникул бабушка попала в больницу.
Вера Иосифовна с укоризной утверждала, что это просто обследование, но Виталина относилась к этому с опаской. Она дважды в день приезжала к бабушке — утром и в обед. Кормили в данном заведении скверно, а потому Таля исправно привозила с собой еду, стараясь следовать прописанной диете.
В каждый пакетик она обязательно клала записки с посланиями вроде «Любим тебя» и «Поправляйся скорее» и рисовала кривые сердечки шариковой ручкой. Бабуля встречала её с улыбкой. У неё был сосед по палате — худощавый пожилой мужчина, который каждый раз стойко выносил рассказы своей временной сожительницы о её внучке в присутствии самой виновницы торжества, и страшно было подумать, сколько всего бабушка успевала поведать без участия Виталины.
Они украдкой ели мятные пряники, обсуждали всякие небылицы и старались не касаться двух тем — школы и музея, здесь поведать ничего утешительного Кирова не могла. По просьбе бабули, она снабдила её старыми песнями Льва Лещенко в телефоне, которые Вера Иосифовна с радостью переслушивала со своим соседом по палате, и даже скачала несколько книг — по большей части бесспорно жизнеутверждающие работы Солженицына и Шолохова.
По вечерам Виталина обязательно звонила бабушке до отбоя — слушала её слегка уставший голос и вздрагивала. Святое самоубеждение в том, что все прекрасно, работало лишь при поддержке смеющихся глаз бабушки, которые не желали терять своего цвета даже по прошествии многих лет. И все же Таля не могла не морщиться, вспоминая насыщенный запах моющих средств, лекарств и измученных тел в отделении. Не могла не замечать подрагивающих рук и потемневших под тонкой кожей вен. Под кожей, просевшей сильнее положенного.
Пару раз компанию в визитах ей составлял Тим — тогда бабуля ещё активнее проявляла свою бодрость, а Сан Саныч — сосед по палате — поддерживал её в инициативе станцевать на свадьбе внучки. Но большую часть времени Романовский, безусловно, проводил с отцом и его предпринимательскими трудностями.
Неделя, прошедшая после известий о передаче территории музея, прошла в контрастных тревогах. Сделка должна была состояться второго апреля, в четверг, что давало им совсем мало времени на судорожное решение проблемы.
Неожиданно для себя, Тим погрузился во всю подноготную предприятия отца и заочно познакомился с человеком, внезапно весомо повлиявшим на его судьбу. Фамилия его была Кравцов, и в свое время именно он погубил здравый смысл Артура.
Интриги этого мужчины плелись вот уже год — изначально он рассчитывал на поддержку Ирины, поэтому она была осведомлена на первых этапах формирования главной идеи Кравцова. Идеи о том, чтобы предприятие Зотина осталось без непосредственного создателя. Но скоро всем стала очевидна симпатия Ирины к отцу, а значит в глазах Кравцова и сторонников она стала персоной нежелательной, скрывать всё теперь следовало и от нее.
Ирина не смогла поведать о многом — только о цели и маниакальной усердности. Она несколько раз изучала привезенные из музея бумаги, но признавала свою беспомощность тяжелым движением ладони сквозь волосы. Надежды были на квалифицированного юриста отца — звали его Василий, и он, вероятно, поклонялся ярким запонкам на рубашках. Когда бумаги были переданы ему, дело встало — изучение требовало времени, которого оказалось непозволительно мало.
Помимо прочего, Тим был подавлен стойким ощущением отвращения к школе, потому что и на уроках, и у репетитора он думал лишь о том, что мог бы сейчас делать нечто более важное. Он видел взволнованную отстраненность в лице Виталины, даже когда она улыбалась. И самую малость сошел с ума, когда узнал, что её любимая бабушка попала в больницу. Кирова проявила верх сдержанности и достоинства, но за это время Тим научился разгадывать малейшие тревоги в ней, и мог с уверенность заявить — сейчас их было много. В мыслях он позволял себе резкий мальчишеский бунт, провозглашая, что лучше бы и не было этой чертовой компании, но внешне крепился, не позволяя себе даже крошечных обвинений в сторону отца.
Школа все больше давила — приближение Региональных Проверочных, бесполезные элективные курсы, подвешенность в вопросах экзаменов. Даже короткие каникулы не помогли. К прочему еще и нужда скрываться перед этой Арзамасовой — он наконец выучил её фамилию, — и репетировать вальс с Викой.
Савицкая не изменяла себе и на общих репетициях появлялась крайне редко. Зато каждый день встречалась с Тимом в актовом зале после четвертого урока, чтобы следующую перемену смотреть записанный на видео танец и пытаться повторить его в паре с Романовским. К чести Виктории, раздражала она совсем мало, исключительно когда прибегала к жеманству и возмущенно закатывала глаза. Так было и в тот день, когда они вышли с каникул. Началась их последняя четверть.
От Романовского не укрывалось, как низко Вика склонялась над ним при пересмотре хореографии, как трепетно жалась к его груди и старалась подольше задержаться в его объятиях после очередного элемента. Он усердно игнорировал это, красноречиво отводя лицо и отстраняясь, легонько морщась от удушливой сладости парфюма Савицкой.

— Мне кажется, мы хорошо смотримся. Хоть что-то нормальное Лиза с Грученко смогли сделать. — легко выдает она, ведя тонкими плечами.

Тим подавляет усмешку, вспоминая, какими аргументами пользовались ребята, чтобы убедить его стать парой Вики. Он достает телефон, чтобы в очередной раз пересмотреть видео с хореографией, но внезапно чувствует, как Савицкая легонько провела губами по его подбородку, вытягиваясь за своей сумкой перед ним. Бросив бесстрастный взгляд на глубоко изогнутую поясницу над своими коленями, Тим вздохнул, чувствуя дикую усталость. Раньше он в таком состоянии прикрикнул бы на одноклассницу, выместив немного злобы, но теперь это было не в его правилах.
Дождавшись, пока маленькая показательная демонстрация завершится и Вика вернется на место, он отложил телефон и перевел на неё серьезный и предельно понятный взгляд.

— Вик, у меня девушка есть. — спокойно произносит Тим, пытаясь уловить, насколько Савицкая его понимает.

Ее лицо исказилось — ярко очерченные брови хмуро устремились к надутым губам. Она выразительно склонила голову, пытаясь определить, правда ли сказанное, но быстро сделала свои выводы, словно выдохнув вместе с этим.

— Вот чего ты такой... Добрый. — с трудом отвечает она.

Но ни разочарования, ни высокомерного отрицания, на которые рассчитывал Тим, не появилось. Она легонько улыбнулась чему-то своему.

— Мне так даже легче стало. — все еще в непривычной задумчивости ответила Вика. — После того, что было осенью, я все думала, ждала, а так...

— Стоп. А что было осенью? — удивленно сводит брови Романовский.

— Ну... — сконфуженно смотрит на него Вика. — Мы вроде целовались... На квартире у Грученко...

Тим ненадолго замолкает, вспоминая, но озадаченность не исчезает с его лица. Марк когда-то говорил с ним об этом.

— Вик, у нас ничего не было, это точно. Ты очень пьяная была, я немного посидел там, отдал тебе свою рубашку, и ушел спать в комнату Сережи.

Савицкая стойко сохраняет лицо, но во взгляде мелькает легкое замешательство. Она тяжело сглатывает, приосанивается, а после поджимает губы, которые, в качестве исключения, даже перестала выпячивать.

— Вик, подожди, тебя кто-то обидел тогда?

Он вспоминает фотографии, которые показал Марк. И чувствует тяжелый внутренний подъем. Если с Викой сделали что-то в ту ночь, Романовский заступится. Савицкая откровенно не нравилась ему во многом, но это не имело значения. В ноябре он мог просто оставить её и уйти спать, но теперь он жалел об этом. Возможно, если бы Тим остался с ней тогда, если бы проследил он, а не тупая подружка Вики, то никаких фотографий и сложных воспоминаний у Вики не было бы.

— Ладно, урок скоро. На сегодня хватит. — резковато бросает она и поднимается с места.

— Вика, стой...

Вместе с этим дверь в актовый зал приоткрывается. Романовский не обращает на это особого внимания, рассчитывая увидеть там какого-нибудь школьника или учителя, но в помещение поспешно врывается Кирова, явно возбужденная чем-то.
Что было несвойственно для Виталины, она не удостоила Вику даже взглядом, крепко сжимая в руке телефон и двигаясь к Тиму. А значит, случилось нечто из ряда вон. Всё, о чем думал Тим до этого, отошло на второй план.

— Твой отец звонил. Попросил встретиться вечером, чтобы все обсудить. — переводя дыхание, сообщает Таля.

— Вы уже и номерами успели обменяться? — иронично усмехается Тим.

Кирова укоризненно улыбается, готовясь выдать нечто возмущенное, но позади слышится приглушенно шипение, складывающееся в какое-то бранное выражение. Таля оборачивается, тогда Тим вспоминает о существовании Савицкой. Вика с искажённым лицом прижимала к груди ладонь, осматривая сломанный ноготь.

— У меня пластырь есть. — понимающе говорит Виталина, запуская руку в сумку.

С приятным удивлением Вика принимает протянутый лейкопластырь и какое-то время смотрит на пару. Тогда Романовский осознает, что этим же Виктория занималась и до печального инцидента с ногтем. Её взгляд бегает между парнем и девушкой, но по лицу уже разливается понимание.

-

После школы Виталина и Тим отправляются в больницу. Таля всегда немного смущалась, когда проходила контроль в неположенное для посещений время, но днем за этим следили не так строго. Романовский суровой глыбой следовал за ней, сжимая в руке пакет с привезенным для бабушки — еда, одежда, прочие мелочи.
Таля широко раскрывала глаза и стойко приподнимала подбородок, притворяясь, будто это место не причиняет ей патологической и невыносимой боли. Она надевала легкую улыбку, проходя мимо поста старшей медсестры, учтиво здоровалась со всеми, но в походке угадывалось нервное истощение, к которому, до конца честно, Таля была предельно близка. Мелко подрагивающее веко словно отмеряло, сколько еще Виталина выдержит.
Вера Иосифовна встречает их обыкновенно бойко — моментально садится на кровати, поправляет сорочку с мелким узором, приглаживает тонкие седые волосы.

— Ой, Виточка приехала моя, Виточка.

Она принимается пододвигать стулья, чтобы гости смогли расположиться, но внучка останавливает ее.
Романовский воспаленно оглядывает палату, не в состоянии выдавить из себя улыбку. Он покрепче сжимает зубы, чувствуя комок в горле. То, что причиняло боль Тале, ощущалось для него как-то слишком откровенно и в сотни раз сильнее, глубже. Он наблюдает, как Таля крепко обнимает протянувшую к ней руки Веру Иосифовну и замечает, что больничная одежда глубоко проседает, а пальцы Кировой упираются в утратившее тонус тело. Тим помнил эту женщину совсем другой.

— Ты бы сказала, что с кавалером, я бы тогда хоть расчесалась бы, а то патлатая... — с добрым смущением собирает волосы старой заколкой она.

Сан Саныч — сосед и новообретенный товарищ Веры Иосифовны — тихо похрапывал, отвернувшись лицом к стене.

— Бабуль, я тебе тут привезла немного, ты просила — щетку новую, салфетки, врач сказал, тебе сок нежелательно. Ксюша тебе поесть собрала, но я утром перед операцией заеду еще, так что если что-то забыла...

Виталина произносит «операция» слегка приглушенно и блекло, впиваясь взглядом в сумку и с чрезмерным усердием вынимая из нее вещи. Бабушка сложила руки на коленях, задумчиво опустив голову.

— Ксютонька с тобой не приедет? — с какой-то детской осторожностью спрашивает она.

Таля замирает, тяжело опуская веки, а после переводит искусственно просветлевший взгляд на Веру Иосифовну.

— Мы сразу после операции приедем. Все вместе. Как раз покушать привезем, завтракать же нельзя будет. — она делает паузу и садится на койку. — Ксюша очень хочет, но у нее репетиторы, работы...

— Конечно-конечно, я же понимаю... — легко отмахивается бабушка, под стать внучке притворяясь. — Но и на том спасибо.

Они подождали, пока Вера Иосифовна пообедает — она трогательно дула на остывающий суп и попутно рассказывала об их отделении, нахваливая своего лечащего врача.

— Вам тут скучно со мной, я знаете, я музыку сейчас включу. — с энтузиазмом провозглашает она и тянется к лежащему под подушкой телефону.

Прежде надев очки в поношенной оправе, бабушка с достоинством раскрыла чехол телефона и принялась нажимать непослушными пальцами на экран. Какое-то время она упорно сражалась с коварной техникой, но вскоре зазвучала музыка — зная вкус прародительницы, Виталина дала ей доступ к песням из советских фильмов.
Она поднимает сияющий взгляд, Тим наконец улыбается, чувствуя, как сердце сжимается все сильнее.

— Вы может, внучата, тоже покушаете? А то чего это я тут одна. — говорит Вера Иосифовна, осторожно опуская на колени контейнер с кашей.

— Мы пообедали, бабуль, не переживай. — с улыбкой отвечает Виталина.

— Ты, Виточка, кушай хорошо, я тебя очень прошу. — качает головой бабушка, приступая к второму.

Романовский тревожно поглядывает на Талю, но та неотрывно наблюдает за бабушкой. Её выдавало лишь тяжелое сглатывание.
Обжитость старой палаты, тишина в коридоре и этот непередаваемый запах — всё наводило тоску, с которой бороться успешно могла одна лишь Вера Иосифовна. Тим никогда не видел такого непосредственного и прямого в своих чувствах человека. Он отчетливо ощущал связь между Талей и её бабушкой — теплую, неразрывную, питающую. Казалось, словно одна эта женщина могла восстановить вселенную в глаза Виталины. Романовский знал, что его девушка не религиозна, но если бы она и впустила в душу веру, то поклонялась бы непременно Вере Иосифовне.

— Виточка, я попросить тебя могу... Там коляска стоит, ты меня не довезешь до здешней ванной? — она кивает на стоящую у стены инвалидную коляску.

— Конечно, бабуль. — подрывается Таля, подкатывая коляску. — У тебя с ногами что-то?

— Да нет, голова кружится как-то — как встаю, так и все. — с преувеличенной легкостью отмахивается бабушка.

Тим видит, как тяжело опускается грудь Виталины, когда она за ручки вывозит коляску из палаты. Её губы расслабленно оседают уголками вниз, глаза застывают в болезненном прищуре. Она никогда не ожидала, что ей придется везти свою бабушку в коляске — эту не унывающую, всегда сильную и приободряющую женщину, которая в детстве без устали катала ее на санках.
Тим сам не понял, когда стал воспринимать Веру Иосифовну членом своей семьи, но он сочувствовал. Каждую секунду его тело пронзало ледяными иглами, он словно пугался того, что дала им жизнь. Тим прекрасно знал, что такое возраст, никто из его дедушек и бабушек не остался в живых до этого момента.
Отец сразу же предложил поместить Веру Иосифовну в частную клинику, перевезти в столицу или найти специалистов заграницей, но и она наотрез отказалась. Таля соглашалась с ней, но Вера Иосифовна не хотела уезжать скорее чтобы никого не беспокоить, а Таля не хотела отпускать её, потому что боялась, сердце могло не выдержать дорогу.
Они сошлись на том, что отец Тима вызовет к ним в город своего знакомого доктора из столицы, а сама Вера Иосифовна пока пройдет обследование. Однако, по его результатам, ждать было нельзя. Доктор сможет приехать только на следующей неделе. Так что решено было оперировать в государственной больнице, но как можно скорее.
Чтобы занять себя чем-то, Тим начинает упаковывать пустые контейнеры из-под еды. Он раскрывает пакет, на дне которого видит неровно обрезанные листочки — записки с пожеланиями от Виталины. Рядом с ними он видит что-то крупное и светлое, наощупь мягкое. Рассмотрев находку, Романовский понимает, что это вязаный зайчик с аккуратно прошитой мордочкой. Он чувствует, как подрагивают ресницы, когда взгляд пробегается по пухлому тельцу и опущенным потертым ушам игрушки.
Легкий скрип колес сообщает о появлении дам. Виталина что-то рассказывает, Вера Иосифовна вытирает ладони маленьким махровым полотенцем, а потом замечает в руках Тима старого вязаного зверька.

— Ой, ты Васюню с собой взяла. — особенно тепло улыбается она.

Тим протягивает игрушку женщине и та с интересом разглядывает её, осторожно поглаживая поношенные бока.

— Чтобы тебе не скучно тут было, когда меня нет. — объясняет Таля, помогая бабушке пересесть на постель.

Какое-то время Вера Иосифона разглядывает зайчика, удивляясь тому, как хорошо тот сохранился. Мягкие подрагивающие пальцы проходятся по крепким швам, кожа на руках истончилась и потускнела, едва скрывая крупные вены.

— Я тебе его сделала, когда ты в город уезжала, в школу. — вспоминает бабушка, улыбаясь чему-то своему.

Виталина смотрит в вышитые глазки своего плюшевого друга и подавляет подступающие слезы. Не хотелось лишний раз расстраивать бабулю, но это было так тяжело. Знать, что послезавтра операция, видеть, как самый сильный человек в её жизни нуждается в помощи, и всё же не иметь шанса оказать её.
В такие моменты ты понимаешь, что ничто в жизни не имеет смысла, кроме неё самой. Кроме жизни.

— Вот знаешь, Тимофей, я как вылечусь, первым делом пойдем, ты мне покажешь, я тоже что-нибудь нарисую себе. — кивает на его тату Вера Иосифовна с горящими глазами.

— Обязательно, Вера Иосифовна, обещаю. — неожиданно для самого себя тепло улыбается Тим.

Настал час уходить. Виталина оставила пакет с ужином на столике, несколько раз переспросила, не нужно ли чего-нибудь бабушке и крепко обняла её напоследок.

— Я тебя люблю. — шепчет она, упиваясь ощущением теплой мягкой кожи под щекой.

— И я тебя, Виточка. — медленно поглаживает внучку по плечам Вера Иосифовна. — Оставь дверь приоткрытой.

Уходя, Тим видит смотрящую им вслед Веру Иосифовну, на коленях которой лежит вязаный зайчик.

-

Пара сразу же направляется к машине. Романовский крепко прижимает к себе слегка размякшую Талю — покинув отделение, она все же дала волю чувствам. Удивительно, но при Тиме она не стеснялась своей боли и опасений. Он навещал с ней бабушку, интересовался ее состоянием, да и в целом очень трепетно принимал то, чем была Таля сейчас. Пожалуй, только Романовский на самом деле знал, насколько Кировой страшно и горько.
Ксюша не была близка с бабушкой. В последние недели состояние сестры резко ухудшилось — она стала чаще посещать психолога, и даже Таля заметила, что она слегка отдалилась от всех, включая Марка. Оксана много времени посвящала работе, постоянно пропадала на съемках. Помимо этого, она с каким-то остервенением ударилась в учебу, старательно готовясь к экзаменам. Оксана окончательно решила идти по стопам родителей, а потому планировала поступать на факультет бизнес-информатики, что требовало серьезной подготовки.
Отец несколько раз заезжал к бабушке после работы, мама же всё еще была в Швеции, контакт с бабушкой поддерживался только за счет телефонных звонков. Правда, один раз Таля смогла организовать им видеозвонок, но после этого Вера Иосифовна долго сидела расстроенная — она безумно скучала по дочке.
На фоне всего этого, было очень трудно ехать сейчас и пытаться решить вопрос о музее. Официальная передача территории должна состояться уже завтра вечером. Если сегодня ничего не решится, то отец Тима может потерять доверие правительства области, а Виталина — любимое место бабушки.
В квартире отца Романовского всё было достаточно спокойно, но вместо домашней обстановки, вокруг царило какое-то деловое напряжение. Насколько Таля поняла, мама и брат Тима переехали сюда окончательно, сам Тим оставался в квартире, которую отец приобрел, когда предложил пожить с семьей раздельно — просто потому, что от неё было ближе к школе и к дому Виталины.
За этим больше не стояла неприязнь к Артуру. Об этом свидетельствовало, как минимум, теплое приветствие — Зотин прервал разговор по телефону и крепко пожал сыну руку, похлопав того по плечу, а после осторожно и как-то утешающе приобнял Талю за плечи.
Тетя Яна была на работе, Сеня занимался в бассейне, но в гостиной Виталину встретила Ирина. Таля до сих пор не совсем понимала, как строятся теперь отношения этой женщины и отца Тима, но судя по легкой улыбке и нежности во взглядах, между ними все было по-прежнему. Не позволив Тале совершить обмен любезностями, Романовский быстро возник рядом.

— Ты не ужинала, может поешь? — опустив ладонь на её плечо, без лишней осторожности спрашивает Тим.

— Правда не хочу. — словно извиняясь, говорит Таля. Есть в последнее время она вообще не могла.

— Тогда давай выпьем чаю. Все равно папин юрист только едет.

Он по привычке помогает Виталине встать и проводит ее на кухню. Она замечает легкую улыбку на лице Тима, когда тот принимается хозяйничать в знакомой обстановке. Таля прислоняется к столу и облегчённо вздыхает. Каким же адом была бы сейчас её жизнь без Тима.

— Я не умею готовить пряный чай, но я научусь. — тихо смеется он. — Черный или зеленый?

— Зеленый. — улыбается Таля, отмечая, как Романовский внимателен к мелочам — он помнил её любимый напиток.

Разумеется, просто чаем дело кончиться не могло — Тим принимается нарезать фрукты. Они всё еще не говорили о питании Кировой, Тим всё ждал, когда она сама заведет разговор, но иногда Виталина замечала на его лице тень осторожности, если дело касалось еды. В любом другом случае она чувствовала бы себя виноватой за то, сколько сил уходит у Романовского, чтобы не задеть ее, но Таля понимала, что делает он это исключительно из заботы. По-другому Тим не умел.

— Ты давно водишь машину? — спрашивает она, попутно забирая с тарелки кусочек яблока.

— Я сдал на права еще в семнадцать, выдали после совершеннолетия. — он опускается на место напротив. — У тебя ведь скоро день рождения.

— Не так уж и скоро, только в июле. — Таля пристально смотрит на него. — Так, я вижу по твоим глазам, что у тебя уже есть какой-то коварный план. Не вздумай.

— Коварный? У меня? — с притворной невинностью спрашивает Тим.

— Именно. — в тон ему изображает возмущенность Виталина. — Купить мне библиотеку или музей, или библиотеку музея... — перечисляет она, наблюдая за расцветающей на его лице улыбкой. — Не смей.

— Хорошо, библиотеку музея я тебе дарить не буду. — нехотя соглашается Романовский.

Они еще какое-то время тихо болтают. Напряженность постепенно покидает тело Тали, сменяясь чувством хрупкого умиротворения. Тим каким-то образом умудрялся дарить ей крошечный мирок в мгновении, где посреди беспросветных проблем есть место беззаботности и спокойствию. С этим не сравнится никакая музейная библиотека.
Но всему приходит конец — юрист Зотина наконец приезжает. Настал час возвращаться в гостиную. Смело вздохнув, Таля с трезвым умом направляется к комнате и занимает место неподалеку от рабочего стола отца Романовского. Тим мимолетно касается её плеча, а после подходит к отцу, бросая очередной взгляд на документы на столе.
Юрист по имени Василий сверкнул запонками с изящными красными камнями и приступил к осведомлению о положении дел.

— Должен сообщить, что сделка оформлена по всем правилам. Как бы мы ни пытались, но изъянов обнаружить не удалось. Заместитель губернатора был уполномочен, а с Вашей стороны, Артур Дмитриевич, всё также заверено. Так что препятствовать её осуществлению по форме мы не можем.

Виталина слегка вздрогнула, но не утратила решимости, прожигая взглядом ненавистные бумаги.

— Есть кое-что. — с воодушевленно улыбкой вступает Ирина. — Я несколько дней просидела, изучая финансовые аспекты предприятия последних лет. Кравцов замешан в хищении денежных средств.

Она кивает на темную папку в дальнем углу стола. Артур и Василий бегло оглядывают содержимое. Зотин, бесспорно, слегка приободряется, найдя наконец способ избавиться от проблемного учредителя совершенно законно, но все же не уделяет этому вопросу должного внимания.

— К сожалению, сделку это не аннулирует, а доказать подобное будет проблематичным и длительным процессом. Особенно учитывая прошедшее время. — покачивая головой, говорит Василий, — Мы можем подать заявление о недействительности сделки, оспорить её. Она будет признана непосредственно недействительной, если она нарушает права или охраняемые законом интересы лица, оспаривающего сделку, в том числе если она повлекла неблагоприятные для него последствия.

— И почему вы до сих пор не подали его? — теряя терпение, спрашивает Артур.

Василий – гладко выбритый, со вторым подбородком над воротником рубашки — косо улыбается.

— Последствия должны наступить. Территория будет передана, мы закажем экспертизы по поводу культурно-ценностных вопросов, дело может затянуться, учитывая, что в нем замешано местное правительство. Губернатор не позволит этому делу получить ход.

Пока все переговариваются, Таля наконец решается взглянуть на бумаги о музее. Не имея фундаментальных познаний, она должна была признать, что договор выглядит весьма достоверно. Надежда постепенно угасала. Ничего не получится так просто. Таля иступлено смотрит на подпись под именем отца Романовского и не верит, что всё закончится именно так. Как он мог подписать это? Как?! И сколько проблем решилось бы, не будь этой подписи. Почему он подписал? Или... Виталина резко поднимается с места.

— Постойте... — завороженно произносит она, бегая взглядом по бумаге. — Артур Дмитриевич, вы же ничего не подписывали, так?

— Нет, это исключено, я понятия не имел о происходящем. — немного сконфуженно отвечает он.

— Но здесь стоит ваша подпись! Что значит, её подделали, не так ли? — поднимает горящий взгляд Таля.

Она смотрит на растерянно юриста, а после начинается движение.

-

И вот, вечер второго апреля. Марина, разумеется, понятия не имела, что происходило с Виталиной. Знала только, что её бабушка в больнице. Сделав фото в одном из грязных зеркал бара, Арзамасова посылает его подруге, но та не была онлайн ещё с пяти часов, так что на ответ надеяться не стоило.
Вскоре место действия перешло на какую-то квартиру — она располагалась в старом районе города и идти туда пришлось на протяжении получаса. Находясь в огромной нетрезвой и шумной компании, Марина старалась почувствовать момент, ощутить себя живой и такой же безрассудной, как окружающие её люди. Их не волновало ничего.
Иногда это получалось — и тогда внутри сладко ныло, она запрокидывала голову и смеялась со всеми, пересекаясь взглядами с Настей. Но бывали и мгновения, когда очарование мимолетным проходило, Марине становилось неуютно от громкой музыки, которая словно прокладывала им дорогу по пустынным улицам, развязное поведение людей рядом вызывало опасения, а по телу бежала неумолимая дрожь от ночной прохлады.
В квартире уже кто-то был — Марина отчаялась выучить имена всех, кого встретила сегодня, и просто старалась держаться Бураевой, которая чувствовала себя здесь крайне уместно. Она громко разговаривала, обнимала кого-то, проходилась по комнатам, а Арзамасова следовала за ней невнятной тенью.
Настя задержалась у какой-то компании. Не зная, чем себя занять, Марина в сотый раз проверила Инстаграм и начала с важным видом листать ленту, стараясь не выдать своей неуместности здесь. Ее особо и не замечали — все знали, с кем они хотели провести сегодня время, дела до очередной незнакомой девчонки им не было.
Тихо обговорив что-то со своими знакомыми, Бураева потащила её к кухне — помещению, больше напоминавшему ад. Настя скользнула безразличным взглядом по беспорядку и выудила откуда-то несколько пластиковых стаканчиков. Смешав подрагивающими руками водку с каким-то соком, Настя невозмутимо протянула напиток Марине, попутно делая глоток.

— Я не уверена, что ну... Хочу водку. — неуверенно сказала Арзамасова, принимая стаканчик.

— Ничего другого нет. — безразлично пожала плечами Бураева.

Позже к ним присоединилась Риша со своим парнем, рядом с ним были несколько друзей, некоторые из них казались достаточно симпатичными. Внимание Марины привлек Ваня — он играл на гитаре в группе Влада, был нездорово худощав и весь словно состоял из заострённых линий. Обтянутые кожей скулы и челюсть, ключицы над низким вырезом поношенной футболки, пирсинг в форме шипа на тонкой нижней губе.
Но стило Арзамасовой предположить, что он мог бы ей понравиться, как на его коленях уже красовалась какая-то девчонка, которая казалась еще младше самой Марины.
Она не могла сказать, что ей было плохо или страшно. Она растворилась в зыбком тянущем чувстве того, что пытается сесть не на свое место. Пыталась, искренне пыталась влюбиться в атмосферу безграничной свободы, безответственного вызова и молодого очарования. Разглядывала людей — разных и невольно чем-то похожих.
Короткие стрижки, длинные сожженные волосы, узкие джинсы и винтажные объемные штаны с цепями у карманов, глубокие вырезы, неровный темный цвет на губах, стразы и нездоровая, сероватая бледность. Тонкие руки, замутненные взгляды, раскрытые в криках рты и плотно сжатые сухие губы. Иступленный страх.
Настя исчезла за одной из дверей. Марине оставалось только растерянно переходить из одной комнаты в другую, надеясь, что получится где-то осесть. Но повсюду были либо очень цельно собранные компании, либо безучастные ко всему люди. То и дело современную музыку, оглушающую всех и вся, перебивал бесноватый смех или крики. Марина поморщилась, понимая, что здесь придется провести всю ночь, а завтра пойти в школу.
Мама ведь думала, что она у Виталины, а значит домой возвращаться не вариант, особенно выпившей и в таком виде. Стало безумно тоскливо. Марина диковато забилась в уголок дивана, используя последние тридцать процентов зарядки на телефоне. Чувство безысходной неуместности давило все больше.
Через какое-то время она почувствовала вибрацию — пришло уведомление. Это было сообщение от кого-то. Подсознательно и всего на мгновение Арзамасова представила, что ей пишет Романовский — спрашивает как она. И тогда Марина все бы ему рассказала, а он непременно примчался и исправил бы всё. Или пусть это была бы хотя бы Таля — тогда получилось бы выплеснуть немного своей боли, пожаловавшись ей.

И все же, никто из них.

Пятница. 03.04.

04:23

Никита Котов:

Привет. Чего не спишь?

Марина бесцветным взглядом пробегается по сообщению и убирает телефон. Кто-кто, но уж точно не Котов мог бы помочь ей сейчас. Она вообще не понимала, с чего он так к ней прицепился. Писал, спрашивал что-то, звал гулять. Пожалуй, Марина согласится только на какой-то необратимой стадии отчаяния.
Рассудив, что до неё она еще не дошла, Марина поднимается с места. Какой-то парень ползал по полу, рядом с ним сидели несколько девчонок, заливисто смеясь, и снимая это со вспышкой. Несколько парочек достаточно откровенно исследовали пределы юности и глупости друг друга. Она проходит дальше. Нужно найти Настю, чтобы хотя бы немного скрасить окружающую пустоту.
В процессе поиска, Марина заходит на кухню, где, в качестве исключения, сидела лишь одна девушка. Она собрала темные волосы и поблескивала во мраке несколькими проколами на лице — бровь, нос, губа. В её руке была кружка, кажется, она пила чай. При этом, выглядела незнакомка немного по-другому — усталость в её взгляде не была разбавлена легкомысленным кайфом, а внутренняя горечь словно осела на коже, когда Марина подошла к ней.

— Тоже хочешь свалить? — отрывисто, но без злобы выплевывает девушка.

— Не знаю, просто... Спать как-то негде. А ты хочешь? — робко интересуется Марина.

— Очень. — сквозь зубы произносит незнакомка.

— А почему не уйдешь? — радуясь возможности поговорить с кем-то, спрашивает Арзамасова.

— А это моя квартира. — с печальным смешком отвечает ей девушка.

Марина задумчиво склоняет голову, садясь рядом с ней за стол. Каждый жест, каждый вздох этой темноволосой говорил о том, как ей опостылело все, в первую очередь — она сама. Потерянность, страх и какая-то странная, масштабная беспомощность.

— Все они тут — маргиналы, которые не вылезут дальше своего двора. Недолюбленные, тупые дети. — с горячим пренебрежением шипит девушка. — Пронюхали свою молодость и будущее. Слушают музыку, ебутся, пихают всем в лицо свою примитивную философию жизни. Угашенные младенцы, которые понятия не имеют, как жить. И сука ведь не узнают. Сторчатся, все как один.

Марина завороженно молчит, но хозяйка квартиры словно и не замечает её.

— И мне было бы плевать, если бы она, — здесь голос слегка срывается. — если бы она не была по уши в это дерьме. Я пыталась вытянуть её. А так все одинаково — она радует меня, просит со своими чистыми глазками разрешения в последний раз потусить у меня, ужирается, а утром возвращается к отчиму и матери. Я ненавижу то, как люблю её. Не могу.

Чисто, болезненно говорит та, глядя в пустоту, словно там может видеть лицо своей возлюбленной. Марина вся сжимается, качая головой. Отчего-то она так понимает эту девушку. И от этого погано. Поддаваясь опьянению и какому-то животному страху, Маринаа поднимается с места и проходит по коридору. Так одиноко, так сюрреалистично опасно. Протаскивая ноги, Марина слабо запинается, когда что-то больно сжимается на её животе, оттягивая назад. Горячо и грубо, чьи-то губы опускаются к её шее. Марина поджимает плечи, пытаясь вырваться. Её прижимают к стене, неосторожно заставляя удариться виском. Дыхание перехватывает — от запаха старых обоев и штукатурки и от чужого тела, впивающегося в неё.
Пальцы путаются в сетке колгот, которые ей одолжила Настя, и задирают юбку. Марина в панике трясется, вскидывая каждую конечность и дёргаясь из стороны в сторону. С трудом расцепив влажные пальцы, она оборачивается, сквозь слезы пытается разглядеть в темноте лицо обидчика, но теряется перед его физическим превосходством и душным ароматов спирта и чего-то сладковато-выгоревшего.
Марина бросается в ближайшую из комнат, прислоняется к стене. Поправляя подрагивающими руками юбку, осматривается и наконец замечает Настю. Почему-то облегчения это не принесло — чувство одиночества только усилилось, когда Марина увидела широко усмехающуюся Бураеву — та сидела на полу в окружении ещё нескольких человек. Марина сразу признала, что Настя не уйдет с ней, и не хотела даже пытаться вытащить отсюда расслабленную и, очевидно, счастливую Бураеву. Но другого варианта не было — Марина понятия не имела, где находится, и уж тем более, как доехать домой. Она пытается совладать со слезами, которые так и пробиваются наружу от удушающего чувства беззащитности и шока, и осторожно касается плеча Насти, которая слегка заторможено реагирует.

— Насть, слушай... Может поедем? — с усилием выдавливает она.

— Куда? — излишне выразительно хмурится Настя, искренне не понимая. — Нас ещё куда-то позвали?

— Домой, Насть. — пытаясь совладать с дрожью в голосе, произносит Марина.

Где-то со стороны слышатся смешки — пара человек просто лежали на полу и пялились в потолок, Марина не думала, что они её слышат. Неподалеку она заметила несколько небольших опустошенных пакетиков. Что ж, всё было очевидно.

— Ой, как хочешь, но я домой не поеду. Не хочу видеть этого урода. — с легким рыком отвечает Настя.

Она пододвигается к девушке с рыжими волосами, которая расслаблено прислонилась к ножке стола.

— Ты про...папу? — ненадолго забывая обо всем, удивляется Марина.

— Да, про него. — огрызается Бураева, развязно опуская локти на согнутые колени и запрокидывая голову.

— Может, вам стоит просто погово... — начинает Марина, но оказывается перебита.

— Бля, Марин, не лезь, а? Разберись сначала со своими проблемами, окей? — с вызовом косится на Арзамасову она. — Носишься за парнем, у которого давно уже девушка, я тебя вытянуть из этого говна хочу, а ты все равно недовольна.

Марина осекается, от изумления руки безвольно падают вдоль тела. Она пытается что-то сказать, но ответа на подобное попросту не было. Казалось, словно её с широкого замаха ударили по лицу.

— Езжай домой, давай. — мелко дрожит Настя, странно двигая челюстью. — Уебывай.

Нет смысла злиться на Настю — она не в адекватном состоянии, но теперь находиться здесь невыносимо физически. В этой расслабленной атмосфере, которая в одно мгновение становится агрессивной и опасной. Дышать тяжело — она перехватывает себя поперек живота, от выпитого сводит горло. Марина тяжело дышит, чувствуя подступающую истерику.
Ей нигде не рады — знакомые, незнакомые люди. Даже те, кто хорошо к ней относился, меняются так легко, словно Марина никогда ничего не стоила. Словно она ничто.
И Тим не придет, его не будет — у него своя жизнь. Через два месяца он навсегда исчезнет, их миры больше не пересекутся. Романовский уйдет вперед и будет счастлив, ни разу не вспомнив про Марину. Они с Викой будут строить свое будущее — будущее нужных, любимых людей. А ей предстоит гнить здесь. Одной.
Она выбегает в коридор, сталкиваясь каким-то с парнем, но тот просто обходит её. Хватая куртку и доставая телефон, Марина напоследок слышит:

— Пацаны, там Денис, кажется, откинулся.

Она набирает номер.

-

В ночь со второго на третье Виталина решила остаться в бабушкиной квартире — утром всё равно нужно быть в больнице около семи часов, а из старого района города туда добираться проще и быстрее. После нужно также успеть к первому уроку — она должна написать пропущенную контрольную по геометрии, но сдавать остальные долги в любом случае придется позже.
Вчера, уже достаточно поздно, её привез сюда Тим, ночевать ему пришлось дома — родители попросили не оставлять Сеню одного. Мать была в ночной смене — одной из последних, отец всё же убедил её снова вернуться к работе над тортами домашнего производства вместо утомительных смен в аптеке. Сам Артур всю ночь провел в офисе. Разбирался с последствиями роковой встречи того вечера второго апреля. Встречи, на которой решилась судьба музея.
В тот день Таля металась между двумя состояниями: в какие-то моменты она была крайне собрана и спокойна, уверяла себя в том, что всё возможное будет сделано, а своими переживаниями она никак не поможет, но уже через пару минут все внутри взволнованно сжималось, и Кирова не могла найти себе места от тягостного ожидания.
Ближе к вечеру настало время выезжать — Виталина и Тим поехали вместе, отец Романовского должен был подъехать следом, забрав по пути ещё кого-то. Суть происходящего Тим разъяснял уже в машине, не сводя глаз с дороги.

— Папа дозвонился до губернатора — оказалось, он в Сочи, ну не суть. Тот вообще понятия не имеет о происходящем. Насколько мы поняли, его заместитель сговорился с Кравцовым. Год назад отец пытался попасть в нашу областную администрацию, но видеть его там особо не хотели. Губернатор строго против передачи музея — вот уж не знаю, почему, но у меня смутные подозрения, что он может отмывать деньги через него, опять же просто домыслы. — Тим ненадолго прервался, глядя на красный сигнал светофора.

Талю, заведённую и восприимчивую, этот красный свет пугал.

— Губернатор, естественно, сразу своему заму — а этот отпирается, мол, на него надавил Зотин. В общем, хороший способ дискредитировать отца и закрыть ему путь в этой сфере. Ирина предположила, что Кравцов позже попробовал бы подставить отца с хищением — финансирование пошло бы на постройку нового объекта, но никакого объекта не было бы. Думаю, территория музея не будет застроена, а добрые люди выставят всё так, словно идиот Зотин приватизировал муниципальную территорию для привлечения инвестиций, а потом эти самые инвестиции приватизировал себе родному.

Таля внимательно слушала, все больше изумляясь тому, насколько глубока была проблема — музей в этой схеме был просто соринкой. Она заметила, как поверх руля крепко сжались пальцы Тима, свидетельствуя о с трудом сдерживаемом гневе.

— Сейчас главное, чтобы Кравцов ничего не понял — пусть явится для свершения сделки. Ирина позаботилась о том, чтобы на предприятии не пошли слухи, губернатор не упоминал об осведомленности отца. Ты же звонила в музей, они ничего не предпринимают, я надеюсь?

— Да, я говорила с директором, они надеются на нас. — стойко произносит Кирова, поднимая взгляд.

Припарковаться пришлось с другой стороны и немного в отдалении, чтобы подъезжающие машины не обнаружили их присутствия раньше срока. Сгущались сумерки, Виталина крепко держала Тима под локоть, пробираясь вдоль дороги к темнеющему зданию музея — свет нигде не горел, что казалось весьма странным.

— Тим, иди к отцу, я хочу проверить, как там дела в музее. Все равно я уже вряд ли чем-то вам помогу. — поплотнее перевязывая пояс на пальто, говорит Таля.

Они расстались на развилке, а после Кирова поспешно обошла здание, направляясь к главному входу. Она определенно не привлечет лишнего внимания.
Пусть Таля и попросила сотрудников не подавать виду, но музей выглядел даже слишком безжизненным. Экспонаты, скорее всего, вывезли в хранилище, грела лишь надежда на то, что это ненадолго. Толкнув дверь, она медленно прошла внутрь, замечая свет в комнате для сотрудников — в остальном здание было погружено в кромешную тьму.

Не успев пройти и нескольких метров, Виталина замерла от резкого вскрика.

— Стой! — бойко раздалось позади.

Она медленно обернулась, разглядывая в темноте мужской силуэт с выставленным вперед дулом ружья.

— Дядь Николаич? — удивленно произносит Таля.

Сторож опускает ружье, растерянно моргая.

— Виточка! А ты чего это тут? — спрашивает он.

— Мы... А что происходит? — слегка сконфуженно спрашивает Таля, оглядывая помещение.

— Мы с бабоньками решили держать оборону. Директор пыталась совладать, но мы как узнали, что Иосифовна слегла, так и уперлись. Не сдадим мы музей, что хотят пусть делают. Ежели снесут — так только с нами разом.

Пытаясь выдавить из себя хоть слово, Виталина заметила вышедших на шум женщин — Нина Павловна и Марья Аркадиевна с чашечками в руках щурились, пытаясь разглядеть происходящее, а за ними появились еще несколько пожилых дам — уборщицы.

— Это же Вита! — с упреком, но радушно произносит Нина Павловна. — Ты что ж это на нее, совсем уж свихнулся?!

— Так я не признал. — отмахивается дядя Николаич.

Вся доблестная компания забастовщиков провела её в комнатку для персонала, сторож остался на вахте. Присев, чтобы перевести дух, Виталина с усталой улыбкой оглядела достаточно оптимистично настроенных сотрудников. Ей сразу же предложили чаю, где-то на фоне играл записанный концерт Льва Лещенко.

— Вера нам не простила бы, коль мы просто расползлись бы. Она всегда за музей стояла, не то что директор наша — благо, хоть на вашу помощь согласилась. Но к нам когда приехали упаковывать экспонаты, мы и заупрямились — не пустили. — с гордостью рассказывает Марья Аркадиевна.

— Послушайте, мы всё попытаемся решить. Сейчас нужно просто подождать. — успокаивающе произносит Таля.

— Вся в бабушку. — с улыбкой говорит Нина Павловна. — Не можем мы. Коль музея не будет, что ж нам останется? Пенсию собирать, да ждать пока дети с внуками вспомнят про нас.

Все согласно закивали, слегка приуныв. Виталина взглянула на часы, рассудив, что стоило бы проверить, как дела, но в тот же миг послышался отдаленный шум. Поспешно вернувшись к главному входу, Таля перехватила направляющегося к дверям сторожа, который любовно поднимал ружье.

— Дядь Николаич, ну уберите вы его уже! Там наши все, не мешайте просто. — слегка взбудоражено просит Таля и выходит на улицу.

Общая сцена была не совсем понятна: несколько машин прорезали тьму светом фар, а вокруг них, словно мошки, вились мужчины. Она поняла, что застала лишь самый конец — двое сотрудников в форме усаживали в полицейский автомобиль человека, которого Кирова едва успела разглядеть. Неподалеку стояли две статные тени — Романовский и его отец. Подбежав к ним, Таля буквально ощутила как вибрировал воздух вокруг Тима, когда он неотрывно глядел вслед задержанному мужчине.

— Что случилось? — тихо спросила она.

Тим вздрогнул, словно только понял, что Виталина рядом. Он бросил еще один резкий взгляд на отъезжающую машину, а после выдохнул. Вместе с этим к отцу Тима подошел низкорослый мужчина.

— Ну, Владимир Андреевич, спасибо, за мной не задержится. — едва доносится до слуха Тали.

— Все кончено. Ирина нашла эксперта, он подтвердил подделку подписи. — только сейчас Виталина заметила сидящую в машине женщину. — Сделка аннулирована. Этого мудака посадят.

Романовский заметил внимательный взгляд Тали и слегка расслабился, опуская голову.

— Прости. Очень хотелось ему врезать за всё. Но если папа сдержался, то я тем более. Так что...

— Ты спас мой дом. — не веря в происходящее, вымученно улыбается Кирова.

— А ты спасла дело моего отца. — в тон ей отвечает Тим.

Они соприкасаются холодными лбами, резкий свет фар наотмашь бьет по слегка тронутой румянцем коже. Первые крошечные капли весеннего дождя стремительно вырываются из тьмы. Свежий, слегка пряный аромат парфюма Тима мешается с запахом отдающегося стихии леса и оседающей дорожной пыли.

— Ну, я поехал, меня жена ждет, обещал их с дочкой на балет свозить. Звоните, если что. — прощается мужчина, направляясь к машине и попутно кивая Романовскому. — Тимофей, постарайся больше не хулиганить.

— Хорошо-хорошо. — тихо посмеивается Тим, постепенно приходя в себя.

— А это кто? — провожает Владимира Андреевича взглядом Виталина.

— Прокурор наш. Он с отцом в секцию по самбо ходил в молодости.

-

Собственно, после этого Тим с Талей расстались только перед подъездом дома её бабушки. Ночь в пустой, но абсолютно родной квартире прошла без крупных тревог. Виталина судорожно готовилась к работе по геометрии, попутно слушая какую-то вечернюю телепередачу, пила горячий чай, а после уснула в своей комнате, которая теперь хранила ещё и невидимое присутствие Романовского. В отдельные мгновения её заполняло ликование — Кирова вспоминала, что сегодня случилось. После всех переживаний прошлых недель было так непросто поверить, что хотя бы одна сложность осталась позади. Она безумно хотела позвонить бабушке и рассказать об успехе, но решила, что лучше будет обрадовать её лично завтра, когда всё-всё уже будет позади.
Проснулась она до рассвета — операция была назначена на раннее утро, а ехать до больницы предстояло достаточно долго. Наспех собравшись, Виталина окинула квартиру придирчивым взглядом, рассуждая, что стоило бы отвезти бабушке, а после ответила на несколько утренних сообщений Тима — тот написал, что припарковал машину у школы, чтобы прямо после окончания уроков они смогли навестить Веру Иосифовну.
Даже не стараясь скрыть широкой улыбки, Таля мечтательно вздохнула. Она ощутила прилив невероятной благодарности Тиму — все это время он был рядом и поддерживал ее так, словно и не представлял, что можно по-другому.
Она уже вышла из дома, слегка ежась от прохлады — на дворе рос и креп апрель, но утром все ещё ощущались легкие заморозки. Поплотнее перевязав объемный шарф, Виталина направилась к автобусной остановке, но через минуту музыка в наушниках прервалась — ей кто-то звонил.
С лёгким удивлением, Таля прочитала на экране «Марина» и поспешила ответить. Сразу же послышались всхлипы и подрагивающие смазанные звуки.

— Марина? Марин, что случилось? — взволнованно спрашивает Таля, останавливаясь посреди тротуара.

В ответ раздалось нечто малопонятное, искаженное заикающимися рыданиями.

Марина стояла посреди улицы, сжимая бесчувственными пальцами телефон, который не забывал напомнить, что осталось всего пятнадцать процентов зарядки. Покинув шумную квартиру, она пролетела через едко пахнущий нечистотами подъезд к выходу. Холод раннего утра и пустые тротуары испугали её до дрожи. Марина застыла в нескольких метрах от дома, читая таблички с названиями улиц и понимая, что даже если она узнает адрес и успеет рассчитать маршрут до дома, пока телефон не отключится, домой ей нельзя. Что говорить маме?
Дрожа от холода, она поднесла руки к лицу, чувствуя, как кожа капризно краснеет от непрошенных слез. Марина усердно утирала их, пока не заметила, что яркий макияж остается на пальцах темными тенями и россыпью блесток. Ей было так страшно, так одиноко и так непонятно пусто.
Она не была нужна абсолютно нигде, никто не смог бы её защитить, никому не было дела, что с ней. Придет домой — мать лишь с гневом и возмущением раскроет её обман, запретит покидать дом, напомнит о неуспешной учебе. Она не пожелает слушать, почему её дочь вернулась в слезах.
Беспомощно озираясь по сторонам, Марина осознала, что спальный район начинает кружиться и темнеть, а дышать становилось всё тяжелее. Утирая текущий нос и влажные от слез щеки рукавами куртки, она достает телефон и решает набрать единственного человека, которому было на неё не плевать.
Но только услышав голос Виталины — теплый и спокойный — Марина снова ударяется в истерику. Как же она хотела быть, как Таля, кто бы знал! Кирова точно не попала бы в такую ситуацию. Через силу пытаясь что-то объяснить и слыша взволнованные нотки с другого конца, Арзамасова проигрывает, только больше отдаваясь истерике.

— Марина, солнышко, пожалуйста, успокойся. Что случилось? Ты не дома? — раздельно, но нежно спрашивает Виталина.

— Я... Таль, я не знаю, где я. — тонко и ломано шепчет Марина, оглядывая сквозь слезы район.

— Боже... — взволновано откликается она и замолкает, ожидая дальнейших слов.

— Я-я была с Настей на какой-то вписке, а там... Я... Я одна, я не хочу, Таль, не хочу... — заикаясь от рыданий объясняет Арзамасова.

— Мариночка, послушай, пожалуйста. Скажи мне адрес, посмотри на таблички домов поблизости. — пытается достучаться до неё Виталина.

Марина ненадолго замолкает, разглядывая адрес ближайшего дома

— Проспект Славы, 12. У меня зарядки мало и денег нет, я не знаю, что делать... — словно заведенная, качает головой она.

— Марин, стой на месте, ладно? Не уходи никуда. Я сейчас такси закажу. Подожди.

-

Собственно, именно это и сделала Таля. Провожая взглядом автобус, на котором она должна была ехать к бабушке в больницу, Кирова набрала номер службы такси. Надежда на то, что она успеет сделать всё, таяла по мере того, как бежали минуты, вслед за пейзажем просыпающихся улиц. И все же, состояние, в котором позвонила Марина, не оставляло Виталине другого выбора.
Она вышла из машины, попросив водителя немного подождать, и прошла вдоль дома. Свернув за угол, Таля увидела сидящую на скамейке у подъезда Марину, и невольно выдохнула. Подойдя ближе, она крепко обняла её слабые плечи — по беззащитно румяному личику размазалась косметика, свидетельствуя о былом великолепии, откровенный наряд выглядывал из-под короткой куртки. Марина задрожала, пряча лицо в кольцах теплого шарфа Виталины.

— Поехали домой. — прижимая её к себе, успокаивающе шепчет Таля.

— Мне нельзя домой. Мама думает, что я у тебя, она же меня убьет... — безжизненно покачивает головой Марина.

Кирова ненадолго задумалась, попутно ведя Марину к машине. Оказавшись в теплоте салона, она назвала адрес бабушкиного дома.

— Давай так, в школу ты сегодня вряд ли пойдешь, правильно? Поедем в квартиру бабушки — она в больнице, там никого. Побудешь у нее. Вымоешься, поспишь, а к концу уроков вернешься домой. Ключи вечером или на днях отдашь. Договорились?

— Ты не сможешь со мной побыть? — с надеждой спрашивает Марина, растирая онемевшие от холода руки.

— Прости, мне геометрию нужно написать. Там еда есть, а тебе нужно отдохнуть.

Марина вздохнула, прикрывая глаза. За окном плыл знакомый и одновременно совершенно неизвестный город. Она была так благодарна и счастлива оказаться наконец в безопасности, но это все равно было неполноценно. По дороге домой она думала о том, какой взрослой и благополучной казалась на её фоне Таля.
Сама Виталина гадала, что же случилось с Мариной этой ночью. И мельком осознала, что к бабушке она уже не успеет.

-

Проходит последняя школьная четверть в жизни Виктории. Трудно вообразить, что этот долгий путь наконец найдет своё завершение. Вика совершенно не была сентиментальна, но возможность покрасоваться в коротеньком форменном платье на Последнем Звонке не могла не радовать. Раньше бы она ещё и ликовала по поводу того, что последний вальс станцует с Тимом, а после торжества, когда класс отправится праздновать к кому-нибудь на квартиру, будет возможность пообщаться с ним поближе, но теперь все изменилось.
Чувства к Романовскому утихали постепенно, но верно. Последние месяцы Савицкая была слишком занята ссорами с лучшей подругой Машей, выбором образа на выпускной и подготовкой к экзаменам, чтобы находить время ещё и на тщетные надежды. Всё окончательно встало на свои места, когда Вика узнала, что сердце Тима занято, а после даже узрела, насколько безнадежна эта преданность.
Она не знала лично его девушку, но та показалась ей достаточно милой — это для Виктории Савицкой-то! Она была симпатичной, стройной и даже оказала ей услугу — одолжила пластырь, который пришелся как нельзя кстати. Однако решил всё взгляд Романовского — Вика убила бы за то, чтобы на неё взглянули так хотя бы раз. И пусть в каком-то отношении это подарило боль, — она мечтала чувствовать себя такой защищенной и нужной — но счастье других впервые смогло растопить сердце Вики.
Да и пыталась она уже не раз — Тим оставался безразличен к её уловкам. Либо же ей так казалось. Из головы не шел разговор, случившийся на одной из репетиций вальса. Весь год Савицкая была уверена, что в ту ноябрьскую ночь она была с Романовским, но он отрицал это. Зная Тима, он определенно был более трезвым, чем Вика — она с той ночи не помнит почти ничего. И это очень напрягало.
В любом случае, скоро они все окончат школу, их пути разойдутся. Она никогда не могла по-настоящему надеяться на отношения с Тимом, а теперь ей и не хочется этого. Все равно с ней он не стал бы таким спокойным и счастливым, каким он был теперь с этой блондиночкой. Пусть и жаль.
Но Вика поняла — всё это время она так отчаянно хотела быть с Романовским, потому что он казался надежным и сильным, потому что ей словно было нечего бояться рядом с ним. Савицкая давно смирилась — сама себя она не защитит. Она не предполагала, а знала. Лето после восьмого класса в избытке доказало это.
Какое-то время ей казалось, что лучше поскорее выйти замуж — тогда она будет в безопасности, но опасность может исходить и от будущего мужа, в таком случае она проведет всю жизнь в аду. Вика боялась этого, но поделать ничего не могла — оставалось надеяться, что она встретит достойного человека однажды, и семья его одобрит.
Стоило подумать о семье — телефон оживает. Савицкая откладывает сборник для подготовки к экзамену по математике и открывает семейный чат. Его создали уже давно, здесь были почти все родственники — даже дальние.
Оказалось, что пришедшее сообщение было далеко не первым — всего их набралось уже около тридцати штук. Пролистав до начала диалога, Вика поняла, о чем шла речь. Кто-то отправил в чат скриншоты из какого-то паблика. К сожалению, Вика хорошо его знала — в этой группе на всеобщее обозрение выставляли «недостойные» фото девушек определенных национальностей, предавая их всеобщему позору. Комментарии разрывались негодованием и осуждениями.
К сожалению, и молодую девушку, фото которой появились в одной из последних записей, Вика знала. Это была дочь одного друга дяди Гасана. Камилла.
С одной стороны в фото ничего особенного — на них Камилла с друзьями отдыхали на природе. Вопросы вызвали два снимка — на одном из них Камилла снимала себя, слегка выставив вперед губы, и демонстрируя глубокий вырез на майке. На втором фото она стояла в компании подруг — две другие девушки сжимали в руках бутылки, у одной из них была сигарета. Камилла выставила вперед бедро, позволяя коротким шортам красиво обрисовать его округлый изгиб.
Над фотографиями шел текст публикации, в котором всеми возможными высокопарными средствами Камилла подвергалась осуждению, словно она, как минимум, открыла собственный бордель, а не попозировала на нескольких фотографиях. Вика досадливо нахмурилась.
К сожалению, семья не разделила её возмущенности — дяди, тети, братья и сестры бросались осуждающими фразами, поражаясь тому, как Камилла могла так опозорить свою семью. Савицкая поджала губы, чувствуя холод в кончиках пальцев. Проведя всю жизнь в этой среде, она понимала чувства родственников, но все же это казалось таким несправедливым!
Фото были сделаны летом, в такую погоду одеваться по-другому очень непросто, да и содержание снимков было достаточно невинным. Девушку другой национальности даже не подумали бы осуждать за подобное. А Камилле на днях исполняется уже двадцать, так что ничего противоправного быть не могло.
Тем более, Савицкая давно общалась с виновницей торжества — та была совершенно обычной девчонкой, а в сравнении с Викой и вовсе казалась ангелом.
Не успела она прийти к какому-то заключению — с первого этажа послышался голос дяди. Он звал её. Спустившись, Виктория настороженно вошла в кухню, оглядывая озадаченные лица членов своей семьи.

— Вика, тебя Камилла приглашала на день рождения? — с нажимом поинтересовался дядя Гасан, впиваясь в племянницу тяжелым взглядом.

— Ну да. — сконфуженно отвечает Савицкая.

— Ты не пойдешь. — твердо выдает он и, не ожидая её реакции, поднимается с места.

— Но... — только и удается вымолвить ей.

— Нет. Ты не будешь общаться с девушкой, которая позволяет себе так позорить семью. — переходит на родной язык дядя.

Виктория переводит взгляд на мать, та легонько качает головой, красноречиво намекая взглядом на бессмысленность возражений.

— Хорошо. — с вздохом отвечает Вика.

-

Миновав заполненный людьми холл школы, Таля имела в запасе ещё несколько минут перед уроком. Повесив пальто в гардеробе, она остановилась у окна, чтобы выпить немного воды — утро выдалось непростым.
Добравшись с Мариной до квартиры, Виталина прибегла ко всем запасам спокойствия и равновесия. Было тяжело не поддаться унынию и угнетенности, которые плотно вились вокруг уставшей Марины. Обеспечив её сменной одеждой из скромных запасов, которые хранились в квартире бабушки, Кирова отправила Марину в душ, наспех соображая, что бы приготовить в качестве завтрака.
Когда Марина вышла из ванной, неловко оправляя футболку, Таля подавила нервный вздох — именно в этой футболке она сама пару месяцев назад спала с Романовским. Этот вопрос, казалось, не найдет решения никогда. Сказать ей сейчас? Марина, кажется, и так пережила нервный срыв. Ни в коем случае. А может, сказать уже после выпускного Тима? Чувства Марины утихнут и, возможно, они останутся в нормальных отношениях. Ладно, это позже.
Уложив постепенно тающую от усталости Марину спать, Виталина отправилась в школу, по дороге повторяя конспекты для контрольной работы по геометрии.
Этим она хотела заняться и сейчас — до урока было время, но за окном показались знакомые силуэты. Кирова рассеяно подняла взгляд, через мутное стекло различая пару парней, минующих ворота школы. Марк в подвернутой шапке, открывавшей покрасневшие кончики ушей, и тонкой весенней куртке на пуху, и Романовский, прячущий в карман классического черного пальто портсигар, подаренный Талей. Внезапно она смогла оценить их сторонним взглядом — пожалуй, они впечатляли. И все же, зная о них намного больше, чем кто-либо, Виталина понимала, что все важное исключительно за фасадом.
Парни, тем временем, уже вошли в школу, направляясь к своему гардеробу. Таля с беззлобной насмешкой отметила метнувшиеся к ним взгляды. Когда они поравнялись, Тим искоса взглянул на Кирову, стараясь сохранять спокойное выражение лица. Он ненадолго замер, Санченко обернулся, с легким возмущением закатил глаза и направился к Виталине.
К сожалению, чтобы не вызывать лишних разговоров, было решено, что в школе Романовскому лучше общаться с Талей в присутствии других.

— Мне надоело прикрывать ваши задницы. — констатирует Марк, оттягивая лямки рюкзака.

— Мы очень ценим твою помощь, Марк. — любезно склоняет голову Таля.

Тим становится рядом с ней у подоконника, накрыв лежащую на нем ладонь Тали. Любая конспирация рушилась, стоило увидеть его взгляд — наискось вниз, с теплой поволокой и пылающим участием.

— Как дела у бабушки? — тихо спрашивает он, от низких переливов голоса по спине разливается тепло.

— Я не успела к ней. Марина попала в неприятность. — вздыхает Кирова, с сожалением качая головой.

На лице Романовского отобразилось очень знакомое выражение: секунды замешательства, в которые он вспоминает, о ком речь, а после горькое признание с толикой раздражения.

— Папа в порядке? — в тон парню интересуется Виталина.

Тим тихо смеется.

— Он ликует. Сегодня утром предлагал подарить тебе машину. Я напомнил, что у тебя нет водительских прав, это его не особо утихомирило... Сошлись на том, что я придумаю другой способ благодарности.

— Благодарности? Это ведь вы все исправили. — непонимающе хмурится она.

— Таль, ты и без этого была чудом небес в глазах папы — умная, красавица, не колется, а после твоего вклада в спасение его бизнеса, он тебя удочерил бы, не будь это... немного спорно в нашем статусе.

— Да уж, для полной запретности наших чувств не хватает только быть братом и сестрой. — с насмешкой покачала головой она.

— Если вы закончили совокупляться взглядами, может уже пойдем? — вступает в разговор Марк.

— Ты знаешь слово «совокупляться»? — заинтересованно спрашивает Таля, подхватывая сумку.

— Для таких претенциозных случаев я выучил все синонимы к слову «ебаться». — с легкой гордостью ворчит Санченко.

— Ты знаешь слово «претенциозных»? — продолжает Таля с усмешкой.

— Пошла к черту. — бурчит парень, удаляясь вперед.

Тим и Таля пересекаются насмешливыми взглядами, а после расходятся.
Марк сбрасывает верхнюю одежду в гардеробе и ненадолго замирает у отведенной для их класса вешалки: пальто Ксюши не было. Он рассеяно моргает и опускает взгляд. Ему правда казалось, что в какой-то момент Окс стало лучше, он так старался проникнуть в её голову, но казалось, что всё выскальзывает из рук. Его Кирова становилась всё отдалённее, её настроение было всё более неуловимым и переменчивым, словно облачные разводы на горизонте. Ксюша работала и готовилась к экзаменам, всё меньше появлялась в школе, а в каждую встречу лишь выше поднимала голову и шире улыбалась.
Глядя на сытого своими чувствами Тима, Санченко как никогда ясно осознал, насколько его отношения изменились. Кто бы мог подумать, что однажды ему захочется равняться на Романовского в этом вопросе? Если честно, Марк завидовал их безыскусной искренности и безусловной открытости в отношениях. Что, если они могли быть с Оксаной, только будучи детьми? Что, если повзрослев в один миг, Ксюша больше не хочет видеть рядом с собой легкомысленного и простого Марка?

-

Таля пропустила Юлю вперёд, выходя из класса. День перевалил во вторую половину — осталось всего три урока, и она увидит бабушку. Операция, сверяясь со временем, уже должна была завершиться. Скорее всего, сейчас отходит наркоз, а значит они прибудут как раз вовремя.

— Моя мама говорит, что я слишком часто шучу про смерть для психически здорового человека. — замечает Юля, делая глоток энергетика.

— Знаешь, в наше время скорее странно, если ты про нее не шутишь, — пожимает плечами Таля, — Галина Петровна, конечно, удивилась при виде тебя.

— Я сама в шоке. Я пришла ко второму. Я с четвертого класса так свою посещаемость не поднимала.

Речь Юли обычно была безэмоциональной, но это цепляло и привлекало внимание — монотонность её хрипловатого голоса казалась интересной. Она носила темные цвета, могла похвастаться самыми большими кругами под глазами в городе и была отличной девчонкой.

— Ну, тогда дальше по плану очередное знакомство с нашей историчкой?

— Черт, у нас разве не историк? — искренне удивляется Юля, утирая губы.

— Поменялся еще в начале четверти. — тихо смеется Таля.

— Бо-о-оже. — тихо протягивает Юля.

Они протискиваются между идущими нескладным строем младшеклассниками и уже направляются к лестнице, когда Кирова чувствует вибрацию в кармане. Звонок был от отца. Озадаченно оглядев экран, Виталина отходит в сторону. Обычно папа не звонил ей в первой половине дня.

— Алло? — отвечает она, но шум коридора заглушает его тихий голос. — Пап, подожди минуточку, я тебя не слышу.

Пройдя к школьному туалету, она неплотно прикрывает дверь.

— Виточка, только не... — еле выдавливает из себя отец. — Только не... Вита, мне из больницы дежурная медсестра позвонила...

— Нет. — предостерегающе выдыхает Виталина, сжимая телефон. — Нет.

— Таля, бабушки больше нет с нами.

Грудь — живая и восприимчивая — изломом опускается от боли. В глаза бьет пламя, алым окрашиваются стены. Падает мир, на чем бы ни стоял. Тусклый кафель в помещение крошится в пульсирующую серость.

— Нет подожди они ошиблись это не... это не так они перепутали. — остатками дыхания лепечет Виталина.

— Виточка, не нервничай, пожалуйста. Я еду в больницу. — через сухость в горле говорит отец.

Кирова завершает вызов. Не ощущая более собственного тела, она выбегает в коридор. Гудящие голоса сбивают сознание, она оглядывается им вслед, потолок опускается — это подкосились ноги. Она прижимает ладонь к губам, то ли пытаясь оставить немного воздух в себе, то ли сдерживая панический отчаянный крик. Жалило сердце, жалило и разливало по венам цепенеющий страх.
Разумеется, это ошибка. Умирали другие. Не её бабушка. Не полная жизни и любви Вера Иосифовна. Не та, кто слушает старые песни, красит губы даже в палате, готовит блинчики и мечтает сделать тату. Не она. Виталина всё исправит. Виталина со всем разберётся. Это не могло закончиться так.

-

Тим сидел в холле школы, покручивая перстень на указательном пальце. Рядом через силу попивала воду Бураева — она пришла к третьему уроку и казалось, каждый вздох делал ей только хуже. И кто, кроме неё, пойдет на тусовку в середине недели? Санченко мрачно оглядывал темный экран телефона, очевидно ожидая нового сообщения. Романовский размял затекшую шею — последние недели он редко наведывался в зал, это стоило бы исправить. Марк резко выпрямился, перечитывая сообщение. Удивление на его лице моментально сменилось испугом, а после замерло в неопределяемой смеси мрачности и осознания. Тим приподнял бровь, но решил не лезть — он знал, что последние недели у них с Оксаной всё не совсем хорошо. Вот только Санченко сам обращается к нему, буквально выдавливая из себя слова.

— Тим, бабушка Виталины... умерла. — будто сам не веря своим словам, говорит он.

Романовский в один миг выпрямляется, впиваясь в Марка строгим взглядом.

— Кто сказал? — ровным голосом спрашивает он.

— Ксюша только что написала. Она в больницу едет.

Всего мгновение Тим сидит на месте, подавляя дрожь внутри. Внезапно ожесточившийся и помутневший взгляд загнанно носится из стороны в сторону, а после парень подрывается. Таля знает. Нужно её найти.
Сжав зубы и сдерживая слезы, он пытается отрезветь — известие сбило всё внутри него. Он успел полюбить эту женщину, но зная, как дорога она была Виталине... Романовский до боли в сбитых костяшках сжал кулаки, чтобы унять дрожь. Нет.
Люди перед ним невольно расступались, провожая озадаченным взглядом, пока он не увидел Кирову — рядом с ней стоял завуч, охранник школы и вахтер. С её лица смылись все краски, взгляд был потуплен и безучастен, а в руках едва держалось пальто, поношенным подолом касаясь кафельного пола.

— Иди. — скупо бросила завуч, поджимая истончившиеся временем губы.

Она, словно в трансе, прошла через турникет и ограждения, с трудом навалилась на дверь и скрылась за ней. Тиму показалось, что она вот-вот упадет.

— Таля! Виталина! Виталина! — закричал он, хватаясь за ограждение.

— Оставь девочку в покое! У нее горе! — прошипел завуч.

— Вы не понимаете, я... Ей нельзя быть одной, пустите меня. — он подошел к турникету и подергал его, пылающим взглядом прожигая охранника.

— Довольно ломать школьную собственность! Ты никуда не уйдешь, нашел ещё тут повод! Ты ей кто — брат, сват? Не видела я, чтобы вы общались. Нечего со школы сбегать. — рявкнула Людмила Дмитриевна.

— Пропустите меня!

— Значит так, еще одно слово, и я звоню отцу, я не шучу, Тимофе...

Но учительница не успела договорить. Окинув присутствующих тяжелым взглядом, Романовский отошел на шаг назад и одним движением перемахнул через ограждение, после чего рывком распахнул дверь, скрываясь за ней.

— Однажды его исключат за такое дерьмо. — со знанием дела бурчит Настя.

— Романовский мир с землей сравняет, если это касается его девушки. — бесцветно отвечает Марк, сжимая зубы. — Как и я.

После чего Санченко берет разбег и знакомым образом оставляет ограждения и негодующих взрослых позади.

-

Он несся за ней с остервенением, держался взглядом за дрожащую фигурку в косо надетом пальто. Плечи Тали осели, когда пальцы Романовского обхватили всю: изломанную от потерянности, лишенную всякой краски, кроме окаймленных красным глаз. Такого ясного, неразбавленного голубого Тим не видел прежде. И боязливо молил о том, чтобы не увидеть никогда. В прозрачной небесности её глаз словно собралось отражение всех горестей, что когда-либо доводилось видеть миру.
Тяжело опуская веки, Тим с болезненной нежностью притянул Талю к своей груди. Она безвольно упала, слабо горбясь и все же не опуская подбородка. В ней шла борьба, увидеть которую не представлялось возможным. Никогда в жизни Романовский не хотел остановить время настолько сильно. Чтобы дать ей отдышаться, чтобы вернуть в её кости сталь, снять со лба паутинки испуганных морщинок, вырвать дрожь из сухих безжизненных губ.
Он не сразу заметил нагнавшего их Санченко — всклоченного, но не по-мальчишески решительного. Марк на мгновение замер, воинственно глядя на Кирову. Тиму случалось однажды застать своего друга таким — тогда на его лице плясали уличные огни. В день, когда он вез Марка в больницу к Ксюше, зная, что предстоит пережить им всем.
Марк опустил голову, обхватывая холодными ладонями лицо Виталины и заставляя взглянуть на себя. Апрельское солнце трагично очертило его мягкий профиль, затерялось в неясном цвете глаз. От этого тепла хотелось отшатнуться, оно душило, но Таля всё же не отвела взгляда.

— Мы поедем. И будем вместе. — лишь сказал ей тогда Санченко, совершенно другим голосом.

После он всего на мгновение взглянул в глаза Тиму, легонько кивнув. Романовский заботливо передал Талю в его руки. Марк испугался, чувствуя, как осели её плечи.. Тим широко и решительно зашагал к машине, вынимая ключи из рюкзака. Он понятия не имел, как проделает этот путь до больницы, но отчего-то знал, что справится.

-

Метнулось. В желудке беспокойно с того мига, как вышла в школьный коридор. Наспех узнала, что классного руководителя нет в школе. Без памяти, сжав соленые губы, бросилась к учительской. Говорила с завучем, себя не помня. Ничего не помня.
Вышла из школы, а там мир. Живущий, беззаботно разливающий холодные солнечные лучи по озябшему асфальту. Взгляд носился от края к краю, сбивая в одно машины, ограды, деревья. Всё мрак и всё не то. От всего хотелось бежать. Но цель была. Узнать, отменить, вырвать. Чтобы не было. Чтобы была.
И тепло по спине, отчаянное и знакомое. Ничего не помнила, а его помнила. Осела, зная, что поддержит. А после увидела Марка, позволила себя увести. Бесцветным взглядом следила за для чего-то мечущимся пейзажем за окном. И дышала через пережатое страхом горло. Не плакала.
У больницы одиноко и растеряно жались две фигуры. Отец крепко стоял на ногах, пряча посеревшее лицо от солнечного света. Сестра куталась в тонкое пальто, испугано и недоверчиво сведя брови. Марк вздрогнул, заприметив её, но сдержался и сперва вывел Виталину из машины. Не в силах выдавить из себя благодарности, Таля слабо кивнула, отнимая руку и позволяя ему отойти. Санченко развел грудь в широком вздохе и, не говоря ни слова, бросился к Ксюше, сгребая её в объятия, словно укрывая от неминуемого взрыва.
Тим крепко взял Виталину под локоть — она заметила, как подрагивала его напряженная челюсть и как смело ощетинилась пустота в его глазах. Отец с виной и горечью опустил голову, глядя на неё. Кирова предприняла попытку глубоко вздохнуть, но что-то замерло в груди при виде знакомого здания больницы. Не слыша никого, она легко отстранилась от Романовского, словно вся лишь была иллюзией и порывом.
Впиваясь невидящим взглядом во все, что возникало на пути, Виталина прошла через пост охраны и двинулась к лестнице, с каждым шагом сильнее вбиваясь в пол и вызывая всё большую боль в ногах. А после и вовсе побежала. Цепляясь за старые лестничные перила, отгоняя любого на своем пути единой стойкостью и непринятой потерей.

— Лавренко Вера Иосифовна. — не своим голосом процедила Виталина, воспаленно глядя в глаза женщине за постом дежурной медсестры. — Вы звонили и... — низко выдавила она, качая головой.

— Ах. — слабо оторопела медсестра, замерев на месте. — Да. Поговорите с врачом, но... Вы... Вы можете забрать её вещи. — через силу проговорила она, доставая из сейфа у стены оставленное на хранение: телефон и серебряный крестик.

Включив экран, Виталина увидела открытую песню Льва Лещенко, которая навсегда остановилась на отметке 1:43.
Кирова обернулась, оглядывая отделение, влекущее привычное своё существование. Чувствуя болезненную дрожь, она с всхлипывающим рыком понеслась в палату. Увидев её в дверях, Сан Саныч сел на постели, удивленно моргая.

— Вита, а ты чего? Веру вот все не привозят, стряслось чего? — простодушно спрашивает он, откладывая очки на газету.

Виталина на несколько секунд задержала на нем тяжелый взгляд, а после опустилась на колени, вытянула из-под больничной койки дорожную сумку и в беспамятстве начала сгребать в неё всё, что видела. И вдруг замерла, сняв с постели вязаного зайчика, который безмятежно прислонился к краю подушки. Она слабо приоткрыла губы, готовясь разразиться криком, который ударил в голову. Всё вокруг почернело. Таля не чувствовала тепла игрушки в холодных пальцах.

— Так чего стряслось-то? — боясь собственных догадок робко спросил Сан Саныч.

Кирова не шелохнулась и, покрепче ухватив зайчика, произнесла:

— Бабушка умерла.

Послышался изумленный вздох пожилого мужчины, а после него всё погрузилось в густую тишину, где одна кровь в висках напоминала о ненавистной жизни.

— Талечка, поднимайся, милая, иди в машину, иди, доченька... — отец настойчиво отнимал её от раскрытой сумки, в которую упала вязаная игрушка.

Виталина едва ощутила, как руки отца мягко сняли с её плеч. Ксюша опустилась перед ней, забирая ладони в свои влажные холодные пальцы.

— Поговори с врачом. Я соберу вещи. — едва слышно прошептала она, а после крепко обняла Виталину.

— Оксана, это лишнее. Нечего ей... — возразил отец, качая головой.

— Нет. — подал голос Тим, заботливо поднимая Талю с колен. Он подождал, пока взгляд Тали остановится на нем, а после словно отключил весь мир вокруг. — Ты сможешь? Ты хочешь?

Он спросил это без напора, доверчиво, словно пробиваясь через вьющиеся путы боли к загнанному сердцу Кировой. Та слабо прищурилась, окутанная его теплом и бесстрашно несчастная. Кивнула.
Врач, постаревший в один миг, утомленный, слабо опустил руки на широкий стол в ординаторской. Словно сам себе не веря, без всякой ожесточенности многолетней практики, он встретил пару. Сколько бы смертей ты ни перевидал, никогда не сможешь остаться равнодушным, если глядя в светлые и хрустальные, словно весенняя капель, глаза молодой девушки ты обязан сообщить ей о смерти близкого человека.
Тромб. Легкое. Скончалась, не приходя в сознание.
Мир запомнил этот момент. Всклоченная, стойко поднявшая подбородок девушка стояла у стола, крепко сжимая руку молодого парня, пышущего болезненным жаром. Глядела прямо в глаза пожилого, печально спокойного врача, не виня его и все же не жалея. Черствело сердце, а после таяло в непролитых слезах. Господин доктор навсегда запомнил её слабые плечи, что скрылись за дверьми ординаторской.
Виталина вышла, двинулась по отделению. Встречала пожилых людей и думала лишь, как всё решилось так, что не стало именно её бабушки? Не стало... Её не стало. Бабушка умерла. Её нет. Нет её. Не будет. Никогда. Не будет.
Таля вышла к лестнице. Бабушка гордо красила губы, озорно глядела на себя в зеркало. Она умерла. Бабушка крепко прижимала её к себе, словно никого не было в целом мире, кто был важнее, чем её внучка. Бабушка умерла. Бабушка подпевала, глядя на неловки танцы маленькой Виталины. Умерла. Бабушка водила её по бесконечными коридорам музея. Бабушка умерла. Бабушка хотела сделать тату и объездить все музеи мира с внучкой, хотела станцевать на её свадьбе, хотела прочесть научную работу своей Виточки. Бабушка хотела жить. Бабушка умерла.
Нога намеренно подвернулась на крошечном шаге вперёд. Кирова рухнула и со злым отчаянием уперлась ладонями в холодный пол. Она завизжала. И крика такого Таля не слышала никогда. Высокий, глубоко царапающий горло испуганный вой о том, что она любила ту, кто здесь была. И что она её потеряла. Тело оцепенело, Виталина глядела вокруг, не в силах развести замершую от боли грудь, рвущуюся от вопля.
Вокруг появились сотрудники, пациенты испугано выглядывали из коридора отделения. Отец где-то в стороне уверял всех, что всё в порядке. Тим с искаженным болью выражением лица опустился рядом с ней на колени, прижимая Кирову к себе. Его крепкое плечо заглушило крик, превратив его в изнеможённые прерывистые всхлипы, которые всё нарастали и нарастали. Он горестно склонил голову, оберегая трагедию Виталины ото всех.
В нескольких шагах стояла Ксюша, плотно прижимающая ладонь к губам, и не могла прогнать с глаз нескончаемые слёзы. Санченко мягко опустил ладонь на её затылок, позволяя опереться на себя. Таля ничего этого не видела, и даже не поняла, как в какой-то момент Тим поднял её на руки и направился к лестнице.

-

Вряд ли в мире существовал человек, которому было сейчас хуже, чем Марине. Как минимум, она была в этом уверена. После короткого плотного сна щеки горели, всё тело казалось пустым и словно натертым воском. Голова болела самым мерзким образом, выдавая спазмы неожиданно и резко. Желудок сжимался, но сил есть не было. Марину без охоты оглядела заставленную разнообразными старыми вещами комнату и перевернулась на бок, слушая слабый скрип кровати.
Она прикрыла налитые веки, пытаясь отогнать лихорадочный жар, но быстро сдалась, вновь открыв глаза. Взгляд выхватил сваленную на ближайший стул одежду — одежду, которую ей одолжила Настя. Неужели Бураевой на самом деле было настолько плевать на Марину? Почему она вела себя так жестоко и безразлично? Марина надеялась, что хотя бы Настя сможет понять и оценить по достоинству то, чем она являлась. И такого отношения, выходит, она заслуживает. Ей никогда не стать частью их компании, но как по-другому? Уже апрель, а Тим не стал ближе... Неужели она так просто отпустит его с Викой? Неужели забудет, просто пройдет мимо и этот год тоже?
Взглянув на часы, Марина поняла, что время уже за полдень, а значит пора собираться домой. Завязав слегка влажные волосы в тугой тянущий узел, даже на сотую часть не такой изящный, как у Тали, Марина надела вещи, в которых приехала вчера в бар, и уже пошла к выходу. Телефон всё еще не подавал признаков жизни, оставалось только молиться, что мама не звонила.
Приехав домой, Марина смирилась, что бог в этом десятилетии не на её стороне — мама звонила и не раз. Оказалось, что не только Арзамасовой — еще и классному руководителю, которая любезно сообщила, что в школе Марины нет. Скормив очередную ложь про то, что Тале стало плохо и в итоге пришлось вызвать скорую, Марина, морщась, выслушала дозу упреков и приняла то, что до конца месяца ни на какие ночевки и «гулянки» она не пойдет. А никто и не позовет.
После руки дошли до проверки сообщений. Первым делом она написала Тале, а потом заметила несколько непрочитанных от Котова. Утомленно вздохнув, Марина лениво прочитала. Он спрашивал, почему её не было сегодня в школе. Поджав губы, она написала ответ.

Пятница 03.04.

15:56

Марина Арзамасова:

Долго рассказывать.

Ответ пришел сразу же.

Пятница 03.04.

15:56

Никита Котов:

Я готов послушать

Каким-то образом они договорились прогуляться в субботу. Выслушав вечером очередную лекцию от матери, Марина спокойно легла спать, совершенно не вдохновленная грядущей встречей. Заметила лишь, что Виталина до сих пор не прочла её сообщение. Кажется, ей тоже плевать.
Котов был угловатым, незаметным мальчишкой с неухоженными волосами и кривой улыбкой. Он носил очки в слишком строгой оправе, любил клетчатые рубашки и постоянно словно пытался спрятаться за собственными плечами, которые были бы достаточно широкими, если бы Никита не горбился так сильно.
Диалог шел отрывисто. Марина чувствовала усталость, но вела себя абсолютно свободно. Нравиться Котову она не хотела. Во время прогулки она часто ловила себя на мысли, что все должно быть по-другому. Вместо нескладного Никиты рядом был бы Романовский, скрытое облаками солнце подчеркивало бы его черты лица, он глядел бы на Марину искоса и заинтересованно, а она краснела бы и улыбалась, после чего непременно вывела бы его на душевный разговор, тогда бы он понял, какая она другая. Но вот они с Котовым вошли в небольшую кофейню, Арзамасова заказала латте, почти не обращая внимания на спутника. Тот замялся, поглядывая на неё из-под отросшей челки.

— Ты сама заплатить сможешь? — едва шевеля тонкими губами, спросил он.

Марина легко кивнула, отдавая деньги, оставшиеся от тех, что мама дала на обед. Домой особо не хотелось, но и данная ситуация не была самой увлекательной. Разговор быстро затухал, поэтому Марина решила исполнить свое обещание о рассказе. Почему-то ей казалось, что говорить она будет лукаво и с легким пренебрежением, чтобы показаться лучше. На деле звучала она намного проще.

— Ого... Ты часто так? — с легким смущением спросил её Никита.

— Не особо. Думаю, это последний раз. — безразлично пожала плечами Марина. — А ты как свободное время проводишь?

— На курсы по программированию хожу, аниме смотрю, играю там... Ты не знаешь, наверное. Да и ладно. — словно беседуя сам с собой, ответил Никита.

Арзамасова вежливо покивала. Они говорили недолго и без охоты. Котов мялся, словно хотел сказать больше, но всё не решался, а Марине просто было нечего ему поведать. Она рассказала ещё о паре тусовок, вспомнила самые заумные названия книг, о которых говорила Таля, и выдала их за свои любимые, лживо пообещала посмотреть «Атаку титанов», чем бы это ни являлось.
Вечер выдался прохладным, до возвращения мамы с работы оставалась ещё пара часов. Котов слегка расслабился, но поглядывал на Марину лишь украдкой. Когда они подошли к её дому, он наконец набрался смелости:

— Ты на героиню одну похожа... Я иногда сам рисую... Типа арты. Может, фотку скинешь? Я тебя нарисовать хочу.

— Да. Ну, конечно. — с опостылелой легкостью ответила Марина.

На том они и распрощались. Если бабочки и были в животе, то не летали, а ползали по стенкам, взывая к желанию поерзать. Сделав за вечер все домашние задания, Марина попыталась приготовить печенье по рецепту из интернета, а после давилась им, смотря сериал. Она выключила его, когда послышался звук поворачивающегося ключа. Внутри всё неприятно остыло. Стряхнув крошки с постели, она села, подтянув к себе книгу. Возможно, мать обрадуется, если увидит Марину за чтением.

— Сидишь? — пренебрежительно бросила мать, заглядывая в комнату.

Арзамасова неопределенно повела плечом, а после поднялась, следуя за мамой в кухню.

— Я там печенье приготовила.

— Только продукты переводишь. — отмахнулась мама, разбирая сумки. — Еще и молоко на столе оставила. Ну конечно, мы же миллионеры.

— Я думала, ты захочешь с ним поесть... — робко ответила Марина.

— А о том, чтобы полы помыть ты не подумала. Или хоть пыль протереть. Нет, у нас только гулянки в голове!

Марина потупила взгляд, а после медленно поплелась в свою комнату, слушая осуждающее шуршание магазинных пакетов. Спать она легла поздно, отметив напоследок, что Таля так и не прочла её вчерашнее сообщение.

-

Виталина несколько дней не прикасалась к своему телефону — тот на последних процентах жалобно просил о подзарядке на дне сумки.
Когда Тим вынес её в беспамятной агонии из больницы, то порывался сразу же увезти свою Талю из этого места, что отныне причиняло лишь боль. Он сталью залил подрагивающие мышцы, понимая, как важно быть сейчас для Кировой чем-то сильным и связывающим с внешним миром, из которого она утекала по синеватым венкам, выступившим под бледной кожей. И тем не менее, Романовского потряхивало. Он со скорбной горечью отводил взгляд, вновь и вновь вспоминая безвинное, нежное лицо Веры Иосифовны.
Им пришлось задержаться — отец сам отправился в морг, чтоб обсудить детали захоронения. Всё это время Виталина сидела у распахнутой дверцы машины, безвольно откинув голову на спинку. Она испуганно сжимала губы, невидящим взглядом бегая по крыше автомобиля, пока глаза снова и снова заполнялись слезами. Ксюша стояла рядом и упорно подавала сестре воду, за которой ранее отослала Санченко. Тим курил немного в стороне, отрывисто сообщая печальное известие отцу, которому всё же позвонил завуч. Он слышал, как отец ненадолго задержал дыхание, переваривая новость, а после лишь сказал, что Тимофей волен делать все, чтобы Виталине стало лучше.
По дороге домой Кировой показалось, что она слегка успокоилась — плакать перестала, лишь безучастно наблюдала за сменами картинок в окне. Было очевидно, что ловушка собственного сознания замыкается. Стоило ей на миг отвлечься, как воспоминания вновь и вновь обрушались на неокрепший разум. Иллюзия распалась, стоило ей войти в квартиру.
С диковатым изумлением оглядев прихожую, зацепив край виднеющихся в проемах жилых комнат, она широко закачала головой, пятясь к двери. Казалось, что слёзы были повсюду — от глаз к ушам, лишая слуха, во рту, они же заполняли хлюпающие легкие и жгучей тяжестью оседали в конечностях.

— Всё здесь о ней ... Всё... — морщась от соли, прошептала Таля.

Тим на миг столкнулся взглядом с отцом Кировых. Он выглядел совсем истощенным. Обняв Талю за плечи, он осторожно вывел её из дома, совсем как в тот раз, когда Таля спешила ночью к бабушке, потому что ей стало плохо с сердцем. Вспомнив об этом, Виталина сгорбилась, прижимая дрожащие ладони к холодному лицу.
В тот день она осталась у Романовского дома — в квартире, что теперь пустовала. Она не знала точно, как договорились все об этом. Видимо, семья решила, что лучше Тале сейчас находиться в месте, которое не будет напоминать об утере. В первый вечер Тим расстелил ей постельное белье в комнате, где раньше спал его младший брат и долго сидел на краю кровати. Он отошел лишь раз, чтобы вернуться с наполненным стаканом.

— Мама сказала, что это поможет. — тихо заверил он.

Помогло ли? Не в глобальном смысле, но вскоре раздраженные слезами веки сомкнулись. Романовский долго поглаживал её по спутанным волосам, а после не вернулся в свою комнату, опасаясь оставлять Виталину одну. Ему казалось, что Кирова даже спала теперь по-другому: совершенно бездвижно. Истощенный непростым днем, Тим всю ночь прислушивался к её дыханию, больше всего остерегаясь, что Таля не вынесет этой потери.
Воспоминания о последующих днях навсегда станут для Кировой самым страшным, что случалось в её жизни. Она плакала и спала от выпитых успокоительных. И это была крайне изощрённая пытка, ведь каждое пробуждение сопровождалось мгновением, когда реальность только приближается. Единственный вздох был легким, затем на неё падали воспоминания, вновь утягивая в пучину молчаливой агонии.
Тим приносил ей еду, по-доброму уговаривая поесть, но это было выше её сил. Она садилась на постели, прикрываясь пледом — днем она проснулась от кошмара и начала задыхаться в промокшей одежде, поспешно сорвав её с себя. Даже от этого простого действия голова начала тяжело кружиться. Съедая пару кусочков, Виталина снова ложилась. Романовский принес ей несколько футболок. В моменты, когда тоска перетекала из пассивной фазы в активную, Кирова чувствовала его аромат на ткани, и всё тело сводило от боли при мысли о том, что Тима она тоже может однажды потерять.
Слезы выкладывали ей дорожку в воспоминания, где бабушка с самого начала была рядом. У Тали попросту не было жизни без неё. И как же теперь она должна снова смеяться, ходить, дышать? Как снова бороться за мир, где самый родной человек не увидит её успехов и падений, радостей и горестей? Для чего вся дальнейшая жизнь, если каждый день будет лишь отдалять её от того, что безвозвратно минуло?
А ведь бабушка хотела. Она так верила, так мечтала. И совершенно не ожидала, что уйдет в один миг. Она ушла беспокойно, а Виталина даже не успела сказать в последний раз, как любит её. Что без бабули она не стала бы тем, кем является. Что жизнь прошла бы мимо, не поддерживай она свою Виталину так безусловно и искренне.
Таля думала о каждом моменте, когда она почему-то решала остаться дома, а не поехать к бабушке. И жалела, жалела, жалела. Да будь возможность, она бы ночевала в этой больнице, бессонно хранила бы покой своей бабули, подпевала бы её любимым песням, читала бы ей вслух и твердила бы, как сильно любит её.
Включенный в комнате телевизор днем и ночью заглушал её слезы. Тим раз за разом заглядывал в комнату, оставаясь с ней на ночь. Он выучился очень тонко чувствовать Виталину, иногда крепко прижимая к себе, если ей не повезло проснуться посреди ночи и с большей силой удариться в одинокие рыдания. В другие моменты он лежал на другой стороне постели, не выдавая своего присутствия, и позволяя Тале слабо хвататься за ночную прохладу, что студила разгоряченное лицо из открытого окна.
К ней приходили. На второй день отец навестил её вместе с вернувшейся из Швеции мамой. Та выглядела уставшей и истощенной, но крепко обнимала Талю, понимая, что ей пришлось ничуть не проще. Сожаление вырезало всё в знакомых родительских чертах и разбавило ярко-голубые материнские глаза. Она пахла салонами бизнес-класса, селективным парфюмом и свежеотпечатанными документами. Почему-то Виталине казалось, что мама успокоится куда скорее.
Приходила и Ксюша — именно она вычесала волосы Тали, когда она вернулась из душа. Окс пыталась отвлечь разговорами о постороннем, но быстро поняла, что это не сработает. Такая уж была Виталина — всё без остатка. Скорбь её была настолько масштабной и разрушительной, что никто уже не знал, что может вывести её к свету. В тот день Оксана сказала напоследок, что похороны назначили на следующее утро. Ночью Кирова не сомкнула глаз, все еще не веря, что завтра она просто будет стоять у тела любимой бабушки. И именно так они увидятся в последний раз.
Проснувшись, Романовский ласково коснулся ладонью её сожжённого слезами лица. Борясь с головокружением, Виталина промыла глаза холодной водой и села напротив принесенной Ксюшей одежды — черного платья. Тим замер в дверном проеме, несколько мгновений сопротивляясь злости от того, как бессилен он оказался. Собрано вздохнув, он опустил на кровать поднос.

— Таля. Поешь, пожалуйста, тебе ведь плохо станет. — он осекся, прекрасно зная, что плохо было и так. — Я чай твой сделал, пряный... Он может не такой, я в интернете рецепт нашел.

Виталина подняла на него взгляд. Романовский вцепился в этот миг, ведь знакомые и любимые глаза просветлели. Однако, тут же наполнились слезами — невыносимо взрывающими всё внутри него, оставляя его мириться с осознанием, что он ничего не мог исправить.

— Спасибо. — сухими губами прошептала Кирова. — Я люблю тебя.

Тимофей вздрогнул. Он вдруг понял, что сам готов проронить пару слезинок. От того, как сильно на самом деле был влюблен в эту девушку, и как невыносимо ярко ощущал её боль.
Они приехали в уже знакомую больницу. Тим отказался садиться за руль, их с Талей отвез его отец. Артур бросал взгляды, скорбно опуская голову. В тот день он вновь осознал, насколько на самом деле замечательной была избранница его сына и, подобно ему, дико сожалел, что никак не может ей помочь. К прочему, всю дорогу он возвращался на годы назад, воскрешая в памяти то, как на изломе зимы и весны сам когда-то хоронил своего ближайшего друга. Стойкостью Виталины можно было лишь восхищаться.
Отпевание проходило в другом корпусе больницы. Ксюша сразу же подошла к сестре, ласково обхватывая её локоть. Траурные одежды оттенили еёё потускневшую кожу — разумеется, Оксане тоже было непросто. Мама утирала текущую тушь платочком из кармана темного брючного костюма, а Таля пыталась понять, какого чёрта мама красилась на похороны. В отделанном кафелем помещении было достаточно много людей, большая часть которых оказалась пожилыми коллегами бабушки. Здесь был и дядя Николаич, который, словно в прострации, покачивал головой, и тихо переговаривающиеся Нина Павловна и Марья Аркадиевна.

— Виточка, ты держись главное, дорогая... Верочка была такой хорошей, как же так, как же так... — причитали они.

В назначенный час их провели в широкое помещение. Увидев стоящий вдалеке гроб, Виталина замерла на месте, слабо оседая на пол. Её мигом подхватил Тим. Под другую руку её взял Марк. Таля изумленно взглянула на него, но Санченко просто кивнул, крепче сжимая в другой руке ладонь печальной Ксюши. Оба в черных рубашках, туго стянутых галстуками, парни медленно повели её к открытому гробу.
Перед глазами протянулась мутная пелена, когда Виталина увидела бабушку. Совершенно белая кожа, с впавшими закрытыми глазами, которые темнели запекшейся кровью. Она казалась куклой в этом отвратительном гробу, обитом бумажным кружевом. Словно насмешка, на ней лежало тонкое покрывало с изображением распятия, а лоб пересекала бумажная накладка. Чтобы лучше горело. Таля без чувств опустилась на стул, понимая, что вот-вот разум её откажет окончательно.
Мужчина в рясе начал отпевание, Тале не хватало воздуха от аромата тлеющего кадила. Мама безутешно плакала, но Виталина больше не могла. Её захлестнули изумление и страх. Она смотрела на свою бабушку и боялась. Не понимала, не желала понимать, что вот и все, что осталось в этом мире от её самого близкого человека.
Хуже стало по дороге в ресторан. Заведение казалось приличным, но отчего-то было странно понимать, что в нем же проводились свадьбы и прочие праздники. Не предпринимая особых попыток поесть, Таля резким движением руки останавливала всех, кто пытался настоять. Приглашенные со временем оживились, стали вспоминать все хорошее, что было связано с бабушкой. Виталина выпила водки и горестно уставилась в чистую скатерть.
Говорила она мало, лишь попросила родителей позволить ей остаться ещё ненадолго у Тима. Мысль о доме вводила её в отчаянное оцепенение, а где-то в мыслях уже формировались образы увиденного мертвого тела, которое непременно будет сниться в самых невыносимых кошмарах. И если окружающие начали справляться после похорон, то Таля лишь глубже осознала, что возврата не будет. Ничего больше не будет. В такси по дороге домой, она слабо опустила голову на колени Романовского, проваливаясь в беспокойный сон, напоследок крепко сжав его ладонь.

-

Настя вернулась домой ближе к вечеру. Прошло около недели после её последней тусовки — той самой, на которой, она, кажется, чем-то обидела Марину — сама Бураева не помнила, но утром Марины уже не было, а эту неделю она ходила по школе с крайне подавленным видом, подойдя лишь раз, чтобы вернуть Настину одежду. Неделька, в целом, выдалась странная — Романовского не было в школе, Санченко отмалчивался. А учитывая фееричный побег вслед за Кировой, которая тоже не появлялась, Настя уже думала, что стоит собирать поисковый отряд за этими двумя. Думала, правда, недолго. Сережа ушел со своей танцевальной студии, чтобы начать готовиться к экзаменам, и был каким-то чересчур раздражительным.
В пятницу она встретилась с Сашей Милославской, долго помогала ей делать перестановку в квартире — Андрей уехал на выходные с родителями за город. Вернулась она уже затемно. Дома было тихо, но в воздухе все еще гудело напряжение. Настя научилась определять его давно: горящий в единственной комнате свет, наглухо закрытые двери и аромат дешевого табака с горькой колкостью перегара. Бураева тяжело отступила назад — этого она и ожидала. Не раздеваясь и не снимая обувь, Настя прошла в кухню. Стекло в дверь так и не вставили, на столе было наспех прибрано, но посуда осталась невымыта. На столешнице темнели несколько пятен. Испуганная собственными догадками, Настя бросилась в ванную. Сразу же выхватив взглядом отставленную в сторону раскрытую аптечку, она заглянула в раковину и заметила тщательно вымытые остатки кровавых подтеков. Неужели этот подонок опять что-то разбил?
Раздраженно выдохнув, Настя тихо прикрыла дверь, чтобы не разбудить спящего отца, который не стал церемониться и уснул на диване в гостиной, прямо над синим тазом. Однако, в родительской спальне горел свет. Озадаченно склонив голову, Настя приоткрыла дверь. Мама сидела у окна, спиной к ней, и лишь слегка повела плечом на звук, тихо говоря:

— Настенька? Пришла уже? Там на плите котлетки, поешь, только не шуми... — она старательно контролировала голос.

— Мам... Все хорошо? — настороженно прошла внутрь Бураева.

— Да, Настюш, я спать уже ложусь. — отмахнулась мама, поднимаясь с места и отворачиваясь от дочери.

Настя остановила её за плечо и заставила взглянуть на себя. По рукам разлился холод, она изумленно приоткрыла рот. Под правым глазом тронутая морщинами кожа матери налилась кровью, нос покраснел. Мама поспешно отвернулась, утирая слезы рукавом домашнего халата.

— Это он сделал? — дрожащим голосом спросила Настя. — Мам, давай полицию вызовем, не надо... Нет.

— Настенька, не обращай внимания. Я сама виновата. Полезла невовремя. — уперто покачала головой мама.

— Давай уйдем от него. Нельзя так, хватит, он пьет как проклятый! — сквозь слезы прошипела Настя.

— Куда мы... Нет, Настенька. Плохо ему, он успокоится и все будет хорошо. — мама опустилась на постель.

— Мама, это же ведь постоянно уже! А если он опять руку на тебя поднимет? — подрагивая, умоляет она.

— Значит заслужила. Не лезь, дочка, это взрослое. Нечего сор из избы выносить. Иди спать, Настенька. — упорно твердит свое мама, а после поднимает молящий взгляд. — Пожалуйста.

Первым порывом было вбежать в гостиную и растолкать пьяного отца. Но это выражение изувеченного лица матери, с покрасневшими глазами и трогательным взглядом голубки, лишило Настю всех сил. Она вышла в прихожую, а после выбежала из квартиры, понимая, как близка подступающая истерика.
Никуда они не уйдут. Никуда она не уйдет. Всю жизнь будет смотреть, как заживо сгорают родители — отец, баюкающий в спирте свое прошлое, и преданная мать, сидящая на цепи из беспомощности и предубеждений. Почему не могло быть хорошо? Почему именно они — теплые из детства, заботливые, её единственные близкие? И почему Настя не может сделать ничего?

-

Вика сбежала на день рождения Камиллы. Изначально она, разумеется, этого не планировала. Дядя очень ясно выразил свою позицию по поводу «позорящей семью» подруги, но всё изменилось в один из вечеров. Камилла позвонила Савицкой и смущенно пригласила её на празднование своего дня рождения.

— Ой, я честно не знаю, тут экзамены... — морщась от собственных слов, ответила ей Виктория.

— Ах. Я-я понимаю всё, вы тоже видели... Всё в порядке. — слабо ответила Камилла, сдерживая дрожь в голосе.

— Нет, послушай... — неожиданно для самой себя возразила Вика.

— Не нужно, Вик. Я понимаю, никто почти не согласился. Это... Всё в норме, не бери в голову. — с напускной легкостью убеждала она.

— Камилл, я приду, ладно? Ты ни в чем не виновата. Скажи потом, где и когда. — твердо ответила Вика.

Так или иначе, а Камилла была подругой. Да и со временем эта ситуация казалась всё более абсурдной — какие-то посторонние люди возомнили себя судьями и посчитали, что вправе решать, каков человек, даже не зная его. Девушкам такое рушило жизни, но Камилла не сдалась. Она уж точно заслужила хотя бы немного поддержки. Скормив весьма убедительную ложь про то, что Машу опять бросил парень и ей нужна поддержка, Вика отпросилась до половины одиннадцатого.
Они сидели в скромном баре, не пили алкоголь. Камилла сначала выглядела подавлено — пришло всего несколько девочек, и те были её одногруппницами. Из них одна Виктория знала о произошедшем. Подарком для Камиллы стал брендовый браслет. Вика хотела сделать дорогой и приятный подарок, но просить столько денег – вызывать подозрения. Так что она отдала свой, красиво украсив коробочку бантом.
Савицкая изо всех сил делала вид, что всё хорошо, и даже не пыталась выглядеть безупречно — никаких историй в Инстаграм, даже макияж особо не наложила. Сегодня она была здесь только ради Камиллы. Она хотела показать, что не согласна с происходящим, хотя сама безумно боялась, что её маленький бунт рассекретится. Когда остальные девочки пошли курить, Вика уговорила Камиллу открыть подарок.

— Боже, ты с ума сошла? Это столько стоит...

— А ты заслуживаешь. Я хочу сказать, что они все неправы. И ты этого ни в чем не виновата.

Камилла прикусила дрожащую губу, поглаживая коробочку с браслетом.

— Я уезжаю.

Вика подождала, пока отойдет официант, подавший десерт, и склонилась над столом.

— Куда?

— В Москву. Мне это всё надоело. Я хочу что-то изменить. Тем более...

— Правильно! — горячо сказала Вика, а после осеклась, — Тем более что?

— Меня ждали около дома, — Камилла опустила взгляд. — Я их не видела, мне просто скинули скрин с локацией дома родителей. И облили дверь краской.

Вика почувствовала, как что-то внутри упало. Радоваться было нечему. Девочки уже возвращались с улицы, так что она лишь приобняла Камиллу напоследок.
Когда праздник уже подходил к концу, Камилла начала улыбаться, слушая отвлеченные разговоры и искренние поздравления, но каждый раз слегка вздрагивала, когда на её телефон приходило уведомление. В один из таких моментов Вика отвела взгляд, чтобы не смущать, и заметила знакомый силуэт за барной стойкой. Бесформенная вызывающая одежда, дурацкая прическа — никаких сомнений, это была Бураева. И набралась она знатно — к ней как раз направлялась охрана, Настя едва держалась на стуле.
Савицкая отвела взгляд, в защитном жесте вздёрнув носик. Она помнила Настю другой. И что случилось? У Вики не получалось отвлечься от неё, а Настя как раз в беспамятстве терялась от вида охраны перед собой. Вика сжала ладони, убеждая себя, что её это совершенно не касается. Наверняка сейчас появятся её дружки-маргиналы, и всё станет нормально. Но они не появлялись.

— Девочки, я отойду ненадолго. — через силу сказала Вика, а после с невозмутимым видом пошла к барной стойке.

Всё ещё не веря в то, что творит, она прошла мимо охраны и крепко схватила Бураеву за локоть.

— Простите мою подругу. Ей нужно в уборную. Я проконтролирую, извините за беспокойство. — с самым чинным видом взглянула на двух мужчин Вика.

Настя недовольно попыталась вырвать руку, не совсем понимая, кто перед ней, но Савицкая впилась наращенными ногтями в кожу девушки и бросила крайне красноречивый взгляд в её сторону. Когда охрана отошла, Вика рывком стянула Бураеву со стула и потащила к женскому туалету, проклиная себя за неуместную сердобольность. К слову, сделала она это крайне вовремя, так как выпитое уже стремилось наружу.

— Ты чего так надралась?! — прошипела Савицкая, заталкивая девушку в кабинку.

Ответом послужили звуки, от которых Вика сморщила носик. Намочив несколько бумажных полотенец, она приоткрыла дверь, когда шум утих. Присев рядом с вцепившейся в унитаз Настей, Вика собрала её волосы своей резинкой и протерла холодными салфетками разгоряченное лицо Бураевой.

— Я думала, ты научилась пить. — с напущенным высокомерием произнесла Вика.

— Пошла нахуй. — невнятно пробормотала Бурева, снова склоняясь над туалетом.

Поднявшись с места, Вика выбежала из уборной, и наспех попросила стакан воды, после чего вернулась к «неблагодарной курице», как успела она окрестить Бураеву.

— Выпей или хотя бы рот прополощи. От тебя несёт, как от собаки. — сказала Вика, попутно утирая подтекшую косметику на лице Насти.

— А я надеялась, ты все-таки пошла нахуй. — более разборчиво ответила Бураева, но всё же взяла стакан.

Она откинулась на стенку кабинки, тяжело переводя дыхание. Вика сидела, согнув колени, рядом.

— Пьют в одиночестве только алкоголики. — заметила она, выходя, чтобы намочить ещё пару салфеток.

— Отъебись. — послышалось из кабинки.

— Сама отъебись. — невозмутимо пожала плечами Вика. — Я тебе помогаю вообще-то.

— Я... — Настя икнула. — Не просила.

— Ах, прости. Лучше бы тебя вывела отсюда охрана, чтобы ты блевала на свои безвкусные ботинки в подворотне. — парировала Вика, протягивая ещё несколько салфеток.

Бураева ничего не ответила, лишь криво усмехнулась. Они недолго помолчали, Вика успела попросить ещё стакан воды, совершенно не понимая, почему возится с этой отвратительной девчонкой.

— И что же ты без своих дружков упиваешься? — между прочим спросила она.

— Хочу и упиваюсь. — отрезала Настя.

В её взгляде мелькнула знакомая потаенная горечь. Савицкая напряженно оглядела уставшее лицо одноклассницы. Когда-то она знала о ней всё.

— Отец? — неожиданно робко спросила она.

Настя взбеленилась.

— Даже блять не лезь. — прошипела она, впиваясь горящим взглядом в бывшую подругу.

— Бураева, мне плевать, что там у тебя, но не нужно уподобляться ему. — без всякого жеманства твердо произнесла Вика.

— Тебе несколько лет было глубоко похер на меня, так что не нужно... — не смогла подобрать слов Настя.

— А тебе на меня. — спокойно ответила Савицкая.

Обе замолчали, искоса поглядывая друг на друга. Настя попыталась подняться, но вновь осела от головокружения. Она впилась невидящим взглядом в стенку кабинки и сморгнула подступившие слезы.

— Он ударил маму. — через силу произнесла Бураева.

Вика сжала губы. Она прекрасно знала, что творилось в семье Насти. Помнила, как подруга допоздна засиживалась у неё дома, не желая видеть пьяного отца. Неожиданно в ней воскресло давно похороненное чувство — Савицкой опять обидно от того, что она не может помочь Насте.

— Подонок. — с сожалением процедила Виктория.

— Конченый. — согласилась Бураева.

— Но разве ты делаешь лучше, когда повторяешь за ним? — после недолгой паузы, спрашивает Савицкая.

— Я не повторяю за ним. — неуверенно отвечает Настя.

— Повторяешь. Топишь все в бухле. — настаивает Вика, отводя взгляд.

Они снова замолкают, пытаясь воскресить всё пренебрежение друг к другу. Первой сдается Савицкая, с болью оглядывая истощенную Настю.

— Насть, ты хоть уехать от них можешь. Они сами всё выбрали, тут ничего не поделать. Но ты можешь выбраться из этого, зажить нормально. Не нужно тебе это болото. — качает головой она.

— Да куда я уеду... Все уже потрачено. — горько усмехается Бураева.

— Ой, не надо тут. Ты такой умной была. Сдай нормально экзамены и свали отсюда. Поступи на дизайнера, как хотела...

— Ты еще помнишь? — удивляется Настя.

— Помню. И ты не забывай. — уверенно заявляет Вика, а после смущенно осекается. — Дура.

— Сама дура. — улыбается Настя.

— Меня Денис забирает, мы тебя подвезти можем... — несмело предлагает Савицкая, поднимаясь и протягивая Бураевой руку.

— Всегда мечтала наблевать тебе в машину. — усмехается Настя, принимая помощь.

-

О том, что со дня смерти бабушки прошла неделя, Виталина не знала. Подозревала — возможно. От того, как изменилось понимание суток для неё, казалось, что прошли лишь бесконечных два-три дня. Иногда Таля засыпала и просыпалась при свете солнца, а ночь всё не наступала. В другие дни она жила в бесконечных сумерках, но хуже всего было, если жить приходилось ночью.
Из регулярного было немного вещей — после пробуждения она несла себя в душ, чтобы хотя бы немного оживить тело, для которого это было единственным передвижением, не считая посещения уборной. Виталина не выходила на кухню, потому что не планировала есть. Никогда больше. Её тошнило от каждого движения, временами она назло начинала перекатываться с бока на бок, чтобы её захлестнуло что-то, кроме непрерывной скорби. Любой свет выжигал ослабевшие глаза, но сама Кирова никогда не сводила шторы.
Она ела, когда Тим настаивал. За всё время привыкла к вяжущей горечи пустырной настойки. Если не ела, то пила заваренный липовый цвет, Тим раз в пару часов приносил новую чашку.
Увидь себя со стороны раньше, Таля ни за что бы не поверила. Она в самых отчаянных мыслях не могла бы вообразить, что именно так запечатлеется в её душе утрата. Что она так жалко сдастся.
Состояние было уникальным по своей полноте. Дни напролет она слушала шумящий телевизор, а сама петляла по воспоминаниям, не в состоянии воскресить ничего конкретного. Из моральной боль перевоплощалась в физическую: сдавливала размякшие кости, выкатывала воспаленные глаза. И вина, и страх, и полное сознание собственного бессилия терзали её в адской пляске, перетягивая по просторной постели от часа к часу.
В краткие моменты прозрения, она думала подняться и хотя бы попробовать увидеть мир без неё, но каждый раз исхудавшая ножка застывала над паркетом. На Виталину обрушивался вновь и вновь тот день. Стоило подумать, что она войдет сломленной в те же школьный двери, из которых бежала с нерушимой надеждой на то, что всё оказалось ошибкой... И ей моментально хотелось пробить позвонками стену.
К ней приходили. Ксюша, родители, Марк, даже мама Тимофея. Говорили о разном. Родители пытались пристыдить её за то, что она лежит безвольным телом в чужом доме. Тогда Виталина подняла раскалившийся кровью взгляд, прошипев: «Вас рядом не было. Была она. Возможно, если бы умерли вы, я бы не превратилась в это».
Осторожная Ксюша говорила об отвлеченном и предлагала Тале записаться к психологу. Ей Виталина почти не отвечала, но именно Оксана слегка облегчала груз отчаяния, хотя было очевидно, что ей было не легче. В один из визитов, она сообщила, что Марина спрашивала её, что случилось. Кирова попросила просто ничего не говорить и ещё меньше захотела возвращаться к жизни.
Она больше не плакала, за исключением двух раз. Первый — когда проснувшись, увидела по телевизору кадры мультфильма «Анастасия». Это поразило её — Виталина поняла, что никогда больше не посмотрит этот мультфильм со своей бабушкой, они не будут вместе подпевать знакомым песням. Кирова вспоминала, как мечтательно улыбалась бабушка, как водила её по музейным залам. И как всего за несколько недель до смерти она была счастлива оказаться в любимом месте. Она умерла, считая, что оно навсегда утеряно.
Рыдания рвали её с такой силой, что для восстановления дыхания, приходилось до хруста запрокидывать голову. Вцепившись пальцами в серебряную цепочку на шее, она давилась собственным сердцем. И боль эта не могла найти выхода. В тот раз она голыми руками разорвала цепь.
Второй раз, когда она плакала, случился позже. Ночью. Это была единственная ночь, в которую Тим не спал с ней, но Таля явственно ощущала его присутствие на кухне. Всё это время она просто не могла думать о Романовском, насильно закрывалась от его нежности, пусть без неё бы попросту не выжила. В какой-то момент она подумала, что лучше умереть сейчас, ведь потерю Тима она не переживёт точно. Виталина отводила взгляд, когда он искал в ней проблески жизни. Кратко отвечала, когда Тим пытался взбодрить её, мягко и бесцветно улыбалась. Она понимала, что не хотела показываться ему в таком виде, но теперь было навсегда поздно. Ей было стыдно, страшно и непонятно.
Казалось, что мир взывает к ней в его руках и утомленных улыбках. И лишь в ту ночь мир наконец прорвался. Тим открыл вечером окно в комнате, Виталина дышала глубоко. Её неровно высохшие после душа волосы лезли к глазам. Неподвижно лежа на постели, она смотрела в потолок, который постоянно пугал своей пустотой.
Она вспомнила каждый год своей жизни с мига, когда сознание её окрепло. И если раньше Таля видела лишь навсегда утерянное, то теперь внезапно воспоминания открылись с иной стороны. Вот бабушка шьет ей платье на утренник и говорит, что у неё самая красивая внучка. Вот бабушка стоит рядом с одной из картин в музее, опустившись на колени рядом с Виталиной, и убеждает её, что та может стать кем угодно — художницей, пилотом, президентом. Потому что только она сама решает, где её границы. Бабушка выспрашивает о каждом дне в школе, бабушка приходит к ней в комнату и просто молча сидит рядом. Она смотрела таким любящим взглядом, что безмерное тепло от него обволакивает и в этот одинокий миг.

« Ты — мой смысл жизни».

«Я всегда мечтала о ком-то, с кем смогу делиться всем-всем».

«Я горжусь тобой каждый день, внученька».

« Смотри на то облако. Похоже на зайчика, которого мы видели в зоопарке, правда?».

«Не переживай за результат, главное — ты старалась, Виточка».

« Ну куда же я без тебя».

«Ой, ты тогда погоди, я сейчас... Какао допей».

«Да я всех переживу»

«Ой, ты Васюню с собой взяла.»

«Вот знаешь, Тимофей, я как вылечусь, первым делом пойдем, ты мне покажешь, я тоже что-нибудь нарисую себе.»

«Я тебя люблю.»

«И я тебя, Виточка. Оставь дверь приоткрытой.»

Виталина чувствовала, как по вискам стекали слезы, а иссохшие губы прорезала улыбка. Бабушка дала ей лучшую любовь, лучшую жизнь. В каждом воспоминании Виталина видела её серо-голубые, неугасающие глаза. Словно сама жизнь билась в них. Бабуля не успела узнать и увидеть многого. Но она подарила Тале возможность почувствовать, что её принимают и ждут без всяких условий, что она нужна каждый день, что ничего в мире не значит больше, чем она.
Таля провела по дрожащему телу, ласково сжав пальцами выступающие ребра. Как могла она слушать всё зло вокруг? Когда она решила, что слова незнакомцев, глупых и бестактных людей, значат больше, чем бабушка, которая твердила, что её внучка прекрасна?
Да, бабушка ушла. Но она никогда не оставит Виталину. Ведь внутри неё вся уверенность, вся страсть к жизни, вся доброта и мечтательность, которые всегда были в бабуле.
Каждый переносит трагедии по-разному, но боль и печаль — не эгоизм. Это дань памяти, это неприкрытая правда о том, кем были покинувшие нас люди.
Но однажды наступает момент, когда мы стоим на изломе своего сознания, где всё прожитое делится без всяких церемоний. Где всего два пути: потеряться в скорби об ушедшем, навсегда раствориться в этой боли, или же поднять голову, принять каждый вскрик и слезу, стать самой сильной версией себя.
В память о людях, которые не сомневались в тебе ни дня, однажды придется поверить в себя в тот опустошающий миг, когда их навсегда не станет рядом. Это — единственное испытание, что оставляют нам любимые.
Бабушка просила оставить дверь приоткрытой. Это было последнее, что она сказала Тале. Связь не уйдет никогда. Виталина до конца жизни будет нести в себе всё то, что воспитала в ней бабушка. Люди не могут подарить нам вечность, как бы они того ни желали. Но они могут создать в нас целую веселенную. И только нам решать, продолжит ли эта вселенная существовать после ухода творца.

-

Утро наступило совершенно внезапно. Виталина поднялась с постели и подошла к окну, чтобы взглянуть на улицу — на деревьях вздулись почки, а асфальт был сухим. Она задумалась, сколько же дней прошло? А как же школа? Боже, сколько у неё долгов!
Вздохнув при мысли о таких простых заботах, Кирова невольно поёжилась. Она уже направилась к выходу из комнаты, но прежде собрала волосы в высокий пучок. В квартире было тихо, за исключением шума воды в ванной. Смело вздохнув, Таля вышла из комнаты и направилась к кухне.
На обеденном столе лежало множество раскрытых тетрадей, позади них стоял ноутбук с поднятым экраном. Пробежавшись взглядом по одному из листков, Виталина поняла, что это задачи по физике. Тим готовился к экзаменам. Мусорное ведро было заполнено жестяными банками. Сначала Виталина смутилась, подумав, что настолько утомила Тима, что он стал выпивать, но это были опустошенные энергетики. Романовский сторожил её день и ночь, и вот чего это стоило.
На Талю махом навалилось осознание того, что он не отпускал её с того самого момента, как сбежал из школы следом за её неугомонным беспокойством. Тим даже не появлялся на учебе. У раковины стояли пузырьки успокоительного, рядом лежали зачитанные инструкции, по которым он изучал допустимую для Тали дозу. Виталина с изумлением оглядывала кухню широко распахнутыми глазами. Она вздохнула, а после гибко потянулась, чувствуя жаркие лучи на своем теле.
Жизнь будет. В жизни есть любовь. И она не упустит ничего — ни памяти, ни радостей настоящего.
Завороженно глядя в окно, Виталина не сразу заметила, как Тим вошел в комнату. Он замер посреди кухни, капли стекали с влажных волос по шее. Тим глядел на неё так, словно опасался, что Таля вот-вот испарится. Она приоткрыла рот, но все слова забылись, стоило заметить осунувшееся лицо Романовского с тенями, просевшими под глазами. Он так долго был здесь для неё.
Кирова пересекла комнату, крепко смыкая кольцо объятий вокруг его тела. Всё ещё изумлённый, он помедлил лишь миг, а после прижал её к себе, выдыхая с легкой дрожью в груди.

— Ты... ты как? Ты голодная? Я не готовил ничего, но могу заказать... — растерянно залепетал Тим, всё ещё не веря собственным глазам.

— Я не знаю, что сказать. — честно ответила Виталина. — Но обещаю, что буду жить. Ради неё. И ради тебя.

— Ради себя, — добавил он.

Тим отстранился и долгим взглядом задержался на её лице, его глаза облегченно блестели, а губы будто боялись улыбнуться.

— Это не исправится за миг, но я выбрала бороться. Ты был всё время со мной, я просто не знаю... Спасибо. Я правда люблю тебя. — мягко растянула губы в улыбке Таля. — Ты в порядке?

Романовский облегченно вздохнул, а затем опустился на стул, поправляя обернутое вокруг бедер полотенце.

— Я...Мне жаль, Таль, безумно жаль. Я ничего не мог поделать, я так боялся, что ты не справишься, и все равно не... — он обреченно покачал головой.

Виталина виновато склонила подбородок и опустилась на его колени, овивая руки вокруг шеи Романовского и не думая ни секунды о том, сколько весит и как выглядит.

— Тим, ты сделал все правильно. Я сошла бы с ума без тебя. Прости, что всё вышло так, но я навсегда запомню, что ты сделал. — она легонько толкнула его в плечо. — Не смей так больше делать, а то оба свихнемся. Но именно поэтому я снова хочу идти вперед. С тобой. Да, бабушка не увидит многого, но однажды я встречу её и расскажу, какой, ну знаешь, удивительной была моя жизнь. Она гордится нами и будет гордиться всегда. Такой уж она была.

— Я и забыл, как хорошо, когда ты говоришь. — с улыбкой опустил лицо к её шее Тим.

— Да, и вообще-то... Я бы поела. — смущаясь собственного внутреннего подъема, пожала плечами Таля.

Тим моментально поднял голову, собравшись с мыслями.

— Я за это время нашел несколько ресторанов, где готовят салаты... У них есть доставка, сейчас... — с легкой озабоченностью выдал он, потянувшись к телефону.

— Никаких больше салатов. — мягко перехватила его руку Таля. — Я хочу жить на полную. И хочу блинчиков.

Тим широко улыбнулся.

— Ты – моя героиня, Кирова. И я вообще-то ахуеть как люблю тебя.

-

Ксюша отбрасывает подушку к стене, опускаясь на кровать. Она улыбается, позволяя Марку покрывать ее лицо мелкими поцелуями, но внутри всё стынет с каждым мигом. Она выдыхает, вынуждая тело, как прежде, изнеженно отозваться ему. Приподнимает опущенные веки, убеждая себя, что это тот же Марк — парень с круглогодично выгоревшими волосами, плотными мышцами под упругой кожей и мальчишеской улыбкой. Тот, в кого было совершенно легко влюбляться каждый день, с кем она видела единственное своё будущее. И всё же не выходит.
Сеансы у психолога продолжались, но уже реже. Оксана всё меньше говорила с доктором Полянским об аборте, они давно уже обсуждали её будущее, пытались отделить истинные желания от ложных. За эти месяцы она узнала о себе больше, чем за долгие годы. Это укладывалось в голове постепенно, сначала приносило дикий дискомфорт, но позже всё вставало на места.
Ксюша понимала, что менялась — её часто передергивало от всего, что было связано с прошлой подростковой жизнью: школьные заботы, вечеринки и... эти отношения.
Сначала она правда пыталась вернуться в прежнее русло, с двойным усердием, пожалуй. И это не срабатывало. Пора было признать, что с ребёнком она отказалась и от беззаботности. Ксюша и тогда знала, что ничего не будет по-прежнему. Удивляло лишь то, какие сферы охватила её внезапная отстраненность. И пусть от всего в прошлом Кирова могла отказаться, был один аспект жизни, за который она хваталась раз за разом.
Это убивало. Оксане нравилось уходить с головой в подготовку к экзаменам, но многие уже догадывались, что это был удобный повод погрузиться в себя. На середину апреля месяца она могла решить практически любое экзаменационное задание. Когда учёба утомляла, она отвлекалась на работу — показов избегала, но часто уезжала на пару дней, чтобы сделать несколько коммерческих фотосессий. Что-то внутри подсказывало, что и этап модельной карьеры вскоре останется позади.
Она начала интересоваться созданием сайтов. И все больше сомневалась в том, что готова поступать в выбранный ранее ВУЗ — она нашла отличный факультет в столичном университете. И если раньше её воодушевляла мысль о том, что Марк последует за ней куда угодно, то теперь она удручала.
Марк осторожно поднимает край её тонкого свитера, касаясь губами кожи Кировой. Она тоскливо оглядывает его напряженные пальцы, сжимающие плед.
Ксюша любила Марка. Это не могло измениться. Но быть с ним теперь удушливо, страшно. Она напрягалась от его прикосновений, улыбалась вынужденно, пыталась избегать встреч. И Оксана многое отдала бы, чтобы разрушить эти оковы. Когда она была разбита и слаба, то Санченко рядом словно доказывал, что жизнь ещё может быть. И вот, Окс наконец собралась, но в новой форме.
В каждом касании она видела напоминание об их общей ошибке, каждый взгляд камнем оседал в груди. Ксюша ненавидела себя за эту бескомпромиссную отстраненность. Она рушила её отношения, лишала удовольствия от последних беззаботных месяцев в школе. Из-за неё Оксана, как полная идиотка, пренебрегла состоянием бабушки, считая, что всё в порядке, а теперь той не стало.
Кирова ощущала себя ужасным человеком, но принимала каждое желание своего искореженного сердца. И поэтому она останавливает ладонь Марка, опустившуюся на край её брюк.
Марк замирает, а после резко вздыхает, стараясь подавить разочарование. Шёл четвертый месяц, как Ксюша не принимала его близости. Санченко всегда готов был ждать, но отчего-то ему казалось, что Оксана не испытывает желания убрать барьер между ними. Он не хотел, чтобы она боялась, но его искренне ранила спокойная прохлада, которая поселилась в его девушке.

— Ещё нет? — тихо спрашивает он, отстраняясь.

— Нет. — опуская взгляд, подтверждает Кирова.

Марк поднимает футболку и поспешно надевает её, словно пытаясь скрыть этим свою уязвимость. Он безвозвратно терял Ксюшу, но не понимал, что стоит сделать. Санченко готов быть рядом каждую минуту, готов поддержать Окс в каждой её затее. Он ни на миг не переставал жить ею, однако казалось, что сама Оксана давно уже проживает иную жизнь, в которой ему не было места.

— Что происходит, Ксюш? — без нажима спрашивает он, сцепив ладони.

— Марк, ты прекрасно понимаешь, мне тяжело... — начинает она, садясь на постели.

— Я не про секс. — терпеливо объясняет Санченко. — Ты отдалилась. Если я что-то сделал, если тебя что-то волнует, просто скажи.

Оксана слегка повела подбородком, словно от удара. Она глубоко вздохнула, отводя взгляд.

— Марк, ты замечательный, но сейчас всё меняется... Я не уверена, что смогу жить, как прежде. Мне нужно время. Ты сможешь мне его дать?

Санченко смотрит на неё невыносимо знакомыми глазами — выточенными во вкраплениях, живыми. Но взгляд их отчаянно мерцает прежде, чем затвердеть.

— Смогу. — почти не шевеля губами, отвечает он, а после поднимается с кровати. — Скоро Таля с Романовским вернутся. Я пойду.

Ксюша сжимает зубы, выпрямляя спину. Это не принесло легкости, но всё впереди.

-

Апрель близился к концу. На улице неумолимо теплело, черная одежда притягивала яркие солнечные лучи. Они шли по вымощенной дорожке, продвигаясь по первым линиям кладбища. Виталина знала, что была готова, пусть верила в это с трудом.
Она вернулась в школу немного раньше Тима. Как ей позже объяснили, все думали, что Виталина заразилась ветрянкой и тяжело переносит болезнь. С этим подсуетился Артур Дмитриевич — какой-то его знакомый работал в поликлинике. Таким образом, они с Романовским стойко переносили заболевание на протяжении недели. Хотя на самом деле, проходили через намного более ужасающие вещи.
Ограничившись кратким и малоубедительным рассказом по мотивам официальной версии для Марины, Таля вдруг поняла, что эту неделю не ждала поддержки от Арзамасовой. Когда она наконец зарядила телефон, то увидела сообщения и пропущенные звонки, но внутри не появилось привычного чувства вины. Больше никакой вины.
Классный руководитель, принимая справку о перенесенной болезни, сообщила Виталине, что в следующе году их класс расформируют. Одиннадцатая параллель разделится на классы по профилям, а потому стоит скорее выбрать свой.
Еще одним неожиданным известием стало то, что у Тали были долги по всем предметам, кроме математики. Подойдя после урока к преподавателю, она спросила, как можно нагнать пропущенный материал, на что учительница задумчиво опустила взгляд к электронному журналу.

— Смотри, домашние задания ты мне все сдавала, я за них оценки поставила. Только не передавай больше листочки, есть же тетрадь. — укоризненно подметил педагог. — В среду пишем тест по тригонометрии, повтори всё, а там посмотрим.

— Листочки... — недоуменно протянула Кирова.

— Ну, которые Юля заносила. Ты вообще молодец, я считаю, что даже на больничном не забывала, а то некоторые упираются в свои болячки, будто умирают все...

Учительница готова была продолжить тираду о безответственных учениках, но Виталина поспешно попрощалась, напомнив, что у неё урок, и вылетела в коридор, намереваясь отыскать Юлю и потребовать объяснений. Она сидел в столовой в компании Паши, и кажется опять перебрасывалась с ним колкостями. Наспех описав ситуацию, Кирова отметила, как губы Юли растянулись в удивленной улыбке.

— Я? Делать за тебя матан? Кирова, я тебя люблю, но не настолько.

— О, а ты можешь любить? — едко произнёс Паша.

— Ебало завали. На секундочку, — Юля снова повернулась к Тале. — Я просто передавала работы, которые делал Тим. Этот мудозвон от меня не отставал, и понимаешь, мне целую неделю приходилось ходить на матан ради этого!

— Я. Откушу. Романовскому. Нос. — краснея от смущения и благодарности, процедила Виталина.

— Пожалуйста, сделай это! — крикнула ей вслед Юля.

Нос Романовского, к счастью, остался в целости. Сейчас он как раз морщил его от слепящих солнечных лучей. Они неспешно продвигались по кладбищу. Это была идея Тали — она не присутствовала на захоронении, но в конце первой учебной недели поняла, что хочет по-своему попрощаться с бабушкой.
И вот, в погожий субботний день, Тим припарковался у старого городского кладбища, поправил пальто и помог выбраться заточенной в узкие черные джинсы Тале из машины. Виталина прижимала к себе перевязанные лентой белые лилии. Две.
С захоронением, опять же, помог отец Тимофея — в кратчайшие сроки выкупил место на ухоженной линии с аккуратными надгробиями. Такие жесты невозможно оценить, пока сам их не примешь.
Они никуда не спешили. Романовский крепко держал Талю за руку, с каждым мигом убеждаясь, что она в порядке. Это стало его особым видом удовольствия — видеть, как Таля возвращается к жизни ещё более выносливой, спокойной и разумной. Она исхудала, или он просто никогда не видел её в облегающей одежде, но в остальном Виталина шла на поправку.
Тим остановился у низкого серого надгробья — временное, памятник установят позже. На камне было выгравировано: «Лавренко Вера Иосифовна»
Виталина со всхлипом вздохнула, но после легонько улыбнулась, опускаясь на колени перед надгробьем.

— Привет, бабушка. — дрожащими губами прошептала она. — Я скучаю. И люблю тебя.

Она простояла так несколько минут, задумчиво глядя на свежую землю и множество цветов поверх. Существовал ли бог — она не знала, но была уверена, что встретив бабушку на небесах, он непременно сказал бы «Добро пожаловать домой».
Тим смотрел на неё, даже не пытаясь скрыть своей нежности. Он тосковал по Вере Иосифовне. Под рукавом шерстяного пальто зачесалась кожа выше локтя. Как хотелось снять эту чертову пленку, но он знал — нельзя. Несколько дней назад Романовский наведался к своему тату-мастеру. Он помнил, как бабушка Виталины говорила, что сама хочет себе тату. К сожалению, она не успела, но в память об этой женщине и подвиге Кировой, Тим набил последнюю в своей жизни татуировку. Две небольшие буквы, складывающиеся в простое слово. «Мы».
Таля выпрямилась, опустила на надгробье цветы, и оставила рядом несколько мятных пряников. Сморгнув слезы, она поднялась с помощью Романовского.

— Я хотел бы зайти кое-куда. Ты не против? — спросил пару мгновений спустя Тим.

Они прошли дальше и свернули к центральной части кладбища. Виталина бросала краткие взгляды на Тима, пытаясь понять, отчего он сделался вдруг таким собранным и задумчивым. Всё стало очевидно, когда они остановились у высокого черного надгробья, на котором можно было разобрать: «Романовский Семён Александрович»
Кирова рассеянно моргнула, понимая, что это та часть жизни Тима, о которой она знала не так много. Он долго справлялся с осознанием того, что случилось с ним в первые годы. И сейчас он стоял у могилы человека, которого никогда не знал, но тот приходился ему отцом. И любил до самого последнего своего вздоха.
Романовский неотрывно глядел на могилу, думая о своем. Таля осторожно обняла его. К сожалению, мы не можем удержать в этом мире близких людей. «Что же мы можем тогда?» — часто спрашивала себя Таля. Любить их.
Два одетых в черное силуэта вырезались апрельским солнцем посреди дорожки. Сцепленные в объятиях, два безысходно сильных человека. Юные, пережившие потери. Не сокрушенные. Девушка что-то прошептала на ухо высокому парню со строгим лицом, тот печально улыбнулся. Каждый, кто заметил бы их в этот миг, непременно запомнил бы нежность, разлитую в скрещенных взглядах.
Парень взял девушку под руку, и они медленно направились к выходу.