Единый государственный выход

            Долгожданный май — месяц свободы, месяц приятной суеты и прощаний. Месяц, что пахнет многолетней пылью на школьных занавесках и млеющей от собственной сладости сиренью. Месяц решений и их последствий. Месяц, когда влюбиться хочется во всё и сразу. Месяц, который неизбежно приводит нас к выходу.
Музей на время закрылся — губернатор, вернувшись из «деловой поездки» в Сочи, попытался прикрыть ситуацию с незаконной передачей муниципальных территорий тем, что выделил из бюджета сумму на нужды культурного объекта. Те пошли на реконструкцию здания и экспонатов.
Ксюша стояла у выхода — она курила, ожидая, пока пригашенный фотограф закончит подготовку помещения. Виталина была с ним внутри, руководя процессом. Окс то и дело бросала робкие взгляды на небольшую металлическую табличку у входа. Та гласила: «В память о заслуженном работнике областного музея культуры и славы, Лавренко Вере Иосифовне». Под табличкой стояла ваза со свежими красными гвоздиками.
Кирова поджала губы. Удивительно, но нервы почти не сдавали. Где-то в глубине души Ксюша всё ещё жалела, что не была так близка с бабушкой, и всё же после того, как потерю пережила даже Таля, Окс была уверена, что просто не имеет права поддаваться унынию.

— Ксю, Данила сказал, что можем начинать. — мелькнула в дверном проёме сестра.

Виталина выглядела намного лучше. Ксюша затащила её несколько недель назад в салон, чтобы слегка осветлить оттенок волос — так значительная потеря их густоты из-за нервов была менее заметна. Ксюша проходит в главный зал, глядя на то, как рубашка сестры свободно развевается при каждом шаге. Пришлось немного обновить гардероб — причем, предложила это сама Таля. Она стала очень новой, словно всё то, что долго зрело, наконец расцвело. И пусть Оксана мало — черт возьми, на самом деле мало — знала о внутреннем мире Виталины, она была уверена, что в нём случилась перемена. К лучшему, к спокойному, к тому, что ведёт только вперёд.
Когда Таля немного смущенно застыла у настроенной фототехники, Ксюша бросила короткий взгляд на живот, который открывал короткий черный топ под расстегнутой рубашкой изо льна. Кажется, это был первый раз, когда она видела эту часть тела сестры.
Встав в кадр, Оксана с лукавой улыбкой подозвала Талю к себе. Они обе были одеты похоже, аккуратный макияж усилил их сходства, но Таля предпочла оставить волосы собранными, когда Ксюша же старательно уложила их на плечах.

Вам, вероятно, любопытно, что происходит?

Началось все около недели назад — в свойственном теперь подъёме духа, Виталина предложила Ксюше сделать фотосессию в локациях музея, чтобы привлечь к нему внимание общественности. Оксана же в свою очередь уговорила Талю и самой принять участие в съемке. И в этот раз Таля согласилась.
Она вообще с головой ушла в работу над музеем. Создала отдельный аккаунт в Инстаграм, в котором начала вести блог про культуру и особенно примечательные места страны. Здесь и пригодилось её увлечение фотографией, но вот быть моделью... Таля не была уверена в этой затее, но вскоре признала, что не стоит пытаться выглядеть такой же профессиональной и очаровательной, как Ксюша. Нужно показать ту красоту, которую она видела в этом музее. Показать его историю.
Оксана пригласила своего знакомого фотографа — высокого парня по имени Данила. Он подсказывал, как разместиться в кадре, но уже через четверть часа девушки сами находили новые локации и позы. Ряд стильных снимков в черно-белой обработке на фоне искусного декора музея вышел просто отличным, ничем не уступая съемкам для глянцевых журналов по качеству.
Напоследок Виталина робко попросила Данила сделать ещё один кадр — она взяла в руки привезенное портретное фото бабушки. Под этим фото Таля хотела рассказать, кто привил ей любовь к культуре и в очередной раз почтить память бабули. Эти фотографии понравились ей больше всего. На них глаза Кировой блестели от слёз, но на лице была крышесносная, яркая и светлая улыбка.
Несколько дней спустя она смотрела на них вместе с Тимом. Они сидели в гостиной той квартиры, в которой жила вся семья Романовского. Сенька готовился к соревнования по плаванью, а потому пропадал в бассейне. Тетя Яна работала на кухне над очередным тортом — из аптеки она ушла уже навсегда. Периодически она появлялась в гостиной, чтобы вновь предложить паре что-нибудь съесть, но они и так уже справились с куском яблочного пирога, а потому к дальнейшим подвигам были не готовы.
Тим долго смотрел на фотографии. Смущенная его неопределимым выражением лица, Виталина почёсывала спящего рядом кота. Пончик щурился, подставляя свисающие ушки.

— Это... очень красиво, Таль. — наконец выдал Тим, не отрывая взгляд от ноутбука.

Таля тихо рассмеялась, пока Тим совершал какие-то манипуляции с документом. Он выбрал фотографию, на которой Виталина стояла перед картиной в широкой раме и с широкой улыбкой смотрела в сторону. Не совсем понимая его действия, Таля удивленно заморгала, когда поняла, что Романовский установил фото на экран блокировки своего телефона.

— Не вздумай делать футболку с моим лицом. — предупредила она, невольно заливаясь краской.

— Остановимся на кружке. — усмехается Тим, но тоже слегка краснеет. — Если ты стесняешься, я могу...

— Нет-нет, все в порядке. Это просто... мило. — успокаивающе касается его руки Виталина.

Она задумчиво смотрит на Романовского, пытаясь отследить чувства внутри себя. И наконец, Кирова смогла признать, что сейчас она готова. Что теперь она сможет рассказать ему свою историю, не вздрагивая и не боясь. После смерти бабушки всё внутри нее встало на свои места. Больше недели ей было плевать на своё тело, она скорее мучила его, использовала. И в то утро, когда жизнь снова замерцала где-то рядом, Таля отказалась.
Ей не хватало моральных сил послушать бабушку, когда она была жива. Все слова про ценность здоровья, уникальную красоту и прочее проходили мимо. Но теперь Виталина вспоминала каждое и упёрто смотрела в зеркало. В какой-то момент на её глазах выступили злые слёзы. Но она больше не злилась на своё тело. Оно не было предателем, оно стойко вынесло все лишения и падения. Таля злилась на культуру, на идеальность, на то, что выдают за искусство, и на то, перед чем было не устоять.
Правда в том, что тело не обижало Талю. Оно не предавало её, не травило и не осуждало. Оно выдерживало всё – голодовки, бессонные ночи, нервные срывы и ненависть. Виталина устала от боли. Она устала не слушать хорошее и находить плохое, потому что так считалось правильным, скромным и комплементарным. И в какой-то из страшных моментов прошедшего месяца Таля пообещала себе, что если она снова столкнётся с грубым словом, резким слоганом, ярым призывом, песней, взглядом, вздохом – она, чёрт возьми, ни за что их не послушает. Потому что никто и никогда не знал, что такое Виталина Кирова. Что такое её бедра, складки, растяжки, грудь, плечи и щиколотки. Знает она. И знает гораздо лучше, чем кто-либо в этом мире.

— Что ж... Думаю, я готова рассказать тебе маленькую грустную историю. Ну, чтобы мир не казался таким прекрасным, а то как-то непривычно уже. — она устраивается поудобнее, прислоняясь к груди Романовского.

— Классе в седьмом, кажется, меня назвали жирной. Я никогда не была миниатюрной, как Ксюша. Она с детства занималась гимнастикой. Еще я никогда не сталкивалась с тем, что мою внешность обсуждают. Пойми правильно, я росла с бабушкой и советскими мультиками, о стандартах форм я узнала очень неожиданно и... — она делает паузу, чтобы перевести дыхание. — В общем, это всё изменило.

Таля украдкой поглядывает на Романовского, пытаясь понять его реакцию, но Тим спокоен и внимателен, возможно излишне серьезен, однако, так бывало всегда, когда речь шла о чем-то плохом в жизни Виталины.

— Сначала я просто перестала есть. Делала это глупо, доводила себя до обморочных состояний. Потом снова пыталась есть. В то время я нашла разные паблики про похудение — постоянно делала замеры, взвешивалась, смотрела на своё тело и терпеть не могла это... Ну бессилие, что ли. Я пробовала разные диеты — выбирала те, которые включали минимальные приемы пищи. Но я была тогда классе в восьмом-девятом и... У меня пропали месячные. Я врала бабушке, что ем. Пила воду. И постоянно хотела плакать от того, что видела в зеркале.

Тим ласково сжал её плечо, призывая продолжать. Таля немного помолчала.

— В начале десятого я начала есть много, но потом вызывала рвоту. К счастью, у меня очень слабый рефлекс, поэтому идея быстро отпала. Я решила, что буду питаться понемногу. Делать вид, что поела раньше, пихать в себя всё самое низкокалорийное. Я не скажу, что завидовала Окс, но когда ты живешь под одной крышей с моделью и так сильно отличаешься от неё, это давит.

Виталина потянулась, сама не веря своим словам и желая поскорее закончить. Рассказ не шёл трудно, но речь словно шла о другом человеке. Очень родном, любимом и несчастном.

— Я никогда не хотела поддаваться обществу, каждый раз думала, что всё налаживается. Придумала собственный стиль, издевалась над своей несчастной талией... Когда смотришь таким искаженным взглядом на себя, то теряешь связь с внутренним миром и всеми убеждениями. А в тот день, когда я вышла к тебе, вернее ночью перед этим, я будто переродилась. Я больше не хочу тратить свою жизнь на ненависть, не хочу терять время и отказывать себе в еде и одежде, которая мне нравится. Я возвращаюсь к норме постепенно, но каждый раз так радуюсь, когда позволяю себе больше.

Романовский без определимых эмоций смотрел на фото, всё ещё выведенное на экран ноутбука.

— Знаешь, на дне рождения Санченко я понял, что ты самая красивая девушка в моей жизни. Ты так улыбалась... Болтала, правда, при этом с Грученко, — ворчливо добавил Тим, и она рассмеялась. — но я пялился на тебя, как придурок. И знаешь, что самое обидное? Я не переставал пялиться на тебя так с декабря месяца. И пора смириться, что, видимо, никогда и не перестану.

Виталина низкое смеётся, тянется и целует. Кажется, она никогда не устанет от этого.

— Когда ты понял, что я не только сестра Ксюши?

Тим вздохнул. У него бывало это выражение лица, как только он отстранялся, совершенно мальчишеское. Он щурился и улыбался, плотно сжимая губы, словно был какой-то секрет, который он вот-вот выдаст.

— В день, когда ты вытащила меня из школы. Я тогда был просто в шоке — не от того, что слинял, а потому что посторонний человек позаботился обо мне. А потом я начал узнавать тебя, увидел, как ты переживаешь за бабушку, сколько у тебя увлечений и желаний. Я каждый день думал о том, что стоит либо отстать от тебя навсегда, либо прицепиться уже на всю жизнь. Ты слушала меня, ты находила решение каждой проблеме, ты просто... Знаешь, когда Сережа пошел провожать тебя после дискотеки, я почти сломал парту.

— Дурак. —смеётся Виталина. — Я рада, что ты работаешь над этим.

— Ну, догадайся благодаря кому. — с притворным возмущением скосил на ней взгляд Тим.

— Психотерапевту.

— С твоим появлением, всё встало на места. — подчёркивает он. — Я порвал с компаниями, которые тащили меня на дно, помирился с папой и понял, как хорошо жить, когда думаешь головой.

— Ценный вывод. — с усмешкой замечает Таля. — Меня, так уж и быть, окончательно подкосила твоя настойчивость. Ты примчался к моей бабушке, чтобы встретить со мной новый год, и тайком протянул меня в школьный коридор, просто чтобы потанцевать!

— Да-да, это все я. И я ни о чем не жалею. — вздыхает Тим, зарываясь лицом в её волосы.

Спустя пару минут раздался стук закрывающейся входной двери. Отец Романовского прошел в гостиную, сначала даже не заметив ребят, но после радушно улыбнулся, приветствуя их. Таля отвлеклась на то, как горел его взгляд и насколько сбитыми были движения.

— Хорошо, что вы здесь. Я сказать кое-что хотел. — Артур слегка озабочено провел рукой по лбу, присаживаясь в кресло напротив.

Тим выглядел расслабленным и Виталина немного успокоилась.

— Я... В общем. У нашей компании в этом году юбилей — двадцать лет. Я хочу пригласить часть наших сотрудников, своих знакомых и... Я хочу сделать Ире предложение там.

Зотин замолчал, наблюдая за реакцией Тима. Тот удивленно приподнял брови, обдумывая новость, а после несмело улыбнулся, глядя на Виталину. Сначала, конечно, немного кольнуло, но Романовский и не надеялся, что отец воссоединится с матерью. После он вспомнил разговор, в котором папа сказал, что для него Ирина как Таля для Тима. А Романовский ни за что бы не упустил возможности однажды взять Кирову в жены.

— Поздравляю. — с улыбкой кивнул головой он.

— Да, поздравляем. — облегченно выдохнула Таля.

Сам Зотин просветлел, мигом обретя силы. Волнение спало и он больше не пытался сдержать мечтательной улыбки.

— Я вот как всё придумал: мы организуем всё в загородном ресторане, на пару часов позже я пригласил близких Иры — у неё одна сестра осталась, надеюсь, приедет. Я договорился с директором её любимой певицы. Она выйдет, споет её любимую песню, и я сделаю предложение. Так вот, вы, ребята, сможете шестнадцатого числа?

— Я свободна. — с умиленной улыбкой пожимает плечами Таля.

— А я этого точно не пропущу. — подхватывает Тим, а потом поднимается, чтобы похлопать отца по плечу. — Рад за тебя. Мама в курсе?

— Яна сама мне это и предложила. — широко улыбается Артур и кажется совсем юным в этот момент.

Виталина поднялась следом за Романовским, собираясь домой. Напоследок она ещё раз поздравила Зотина, но тот попросил её задержаться.

— Ты, Вита, не подумай ничего, я из лучших побуждений... У нас же девятое мая на носу, а я хочу попробоваться на следующий срок в нашу областную думу, мне бы позаниматься сейчас благотворительностью. Вам в музей ничего не надо? Может, фейерверк какой дать к Дню Победы?

Кирова задумчиво поджала губы, а потом с покровительством взглянула в глаза Артура.

— У нас есть фонд помощи ветеранам. Свяжитесь с ним и лучше потратьте эти деньги на гуманитарную поддержку. Еда и лекарства им нужны больше, чем парады и фейерверки.

-

Романовский провожает Виталину, после чего возвращается в пустую квартиру — он понемногу привыкает жить в одиночестве. В следующем году ему придется уехать в университет, Таля останется здесь — проживать свой одиннадцатый класс. Но почему-то Тим был уверен, что этот год они переждут отлично. Более того, у них в распоряжении есть почти свободное лето.
Он готовит ужин, включив на фоне музыку. Сегодня нужно потратить минимум часа три на подготовку к экзамену по физике, но это уже не пугало. Удивительно, всего полгода назад Романовский не готовил сам для себя и даже думать не хотел об учебе. Он потягивается, вспоминая, как сидел в одиночестве на этой самой кухне с дикой болью в спине и совершенно не понимал, что делать со своей жизнью. Казалось, что минула вечность с того момента.
Тим решает переключить песню, но видит уведомление — у Кирилла сегодня день рождения. Романовский с легким содроганием вспоминает, как они праздновали этот день в прошлом году. Именно тогда он забил левую руку татуировкой. Потом ходил на несколько коррекций, но отменить это уже было нельзя.
Он понял, что не жалеет. Переведя взгляд за окно, где тлел закат, Романовский с небывалым облегчением понял, что его покинуло мучительное чувство ненависти к бывшему другу и бывшей жизни. Наверное, это главный показатель того, что ты перерос — когда можешь оглянуться на ситуацию и не растрачивать себя на любые эмоции в её отношении. Тим просто знал, что никогда больше не хотел бы жить так — прожигая, заливая и вновь по новой.
Год назад он сходил с ума в алкогольном угаре и думал, что безбашенность и молодость — это призвание, а люди, с которыми он находился, ему ближе чем семья. И вот он: босиком, с тарелкой варенного риса, готовится к помолвке отца, которого когда-то проклинал, заучивает материал к экзамену, после которого поступит в университет, параллельно начиная вникать в тонкости семейного бизнеса. А на блокировке экрана у него стоит самая восхитительная, понимающая и сильная девушка в его жизни.

Вернись Тим на год назад, он бы ничего не сказал себе. Взглянул бы на всклоченную гору безжизненных мышц, подал бы бутылку минеральной воды и сочувственно кивнул бы. Виталина научила его прощать и понимать самого себя. И возможно, он согласился бы пережить весь этот ад снова, лишь чтобы вновь влюбиться в неё.

«Здравствуй, Кирилл. Надеюсь, у тебя все хорошо. С днем рождения»

Он печатает это, но не отправляет. Не потому, что боится. А потому, что бессмысленно. К чему следовать по путям, что давно пройдены?

-

Но некоторым людям просто необходимо вернутся назад, чтобы отправиться вперед. Марк понял это, когда в начале мая ему пришло сообщение от девушки, которая вместе с ним лечилась от наркозависимости. Её звали Женя.
Каким-то образом он согласился на встречу с ней — Женя жила в Петербурге, но была проездом в городе, который соседствовал с городком Марка.
Первое, что бросилось в глаза — роскошные волосы девушки. Женя остригла их во время одного из приходов и всё время лечения в клинике была похожа на сонного совёнка, но теперь глаза её оживились.
Они встретились ближе к вечеру на главной площади и сели у фонтана. Женя щурилась и смеялась, когда на неё попадали капли воды, а Санченко слегка нервно теребил ремешок своего рюкзака.

— Как ты... Выкарабкалась? — спросил он после недолгой болтовни об основном.

— Я не считаю, что я выкарабкалась. — легко пожимая плечами, отвечает Женя. — То, что случилось, имело причину. Я рассталась с парнем, который травил меня, съехала от мамы, поступила в колледж... Не поверишь, на издательское дело. Когда время пришло, я просто поняла, что пора идти дальше.

— Это круто. — немного вымученно улыбается Марк. — Стихи еще пишешь?

— Ни за что. Никакой больше поэзии. — смеется девушка. — Хотя в ней будущее. А у тебя-то как дела? Получилось что-нибудь с той девчонкой?

Санченко задумчиво кивает головой, глядя на переливающиеся брызги воды в фонтане.

— Да, мы встречались... Встречаемся. Всё запутано. У нас кое-что произошло. Мне казалось, всё налаживается, но она попросила взять паузу. — пытаясь связать мысли, рассказывает он.

Женя морщит нос — ноздри соединяет серебряное колечко пирсинга.

— Пока вы живы, всё возможно. — со знанием дела отвечает она. — Истории, где пара встречается в школе, а потом остается вместе до конца жизни — это что-то из глупых подростковых фанфиков.

— Фанфиков? — заинтересованно склоняет голову Санченко.

— Ну, может книг. — пожимает плечами Женя. — Нам всем нужно немного воздуха, если вам что-то суждено, вы найдете друг друга даже через десять лет.

— А это уже что-то из глупых подростковых фильмов. — замечает Марк.

— Может и так. — Женя неожиданно осекается, бегая взглядом от края к краю фонтана. — Тася умерла.

— Как?! Та, которая во второй комнате у нас была? — удивляется он

Марк смутно помнил Тасю — та почти не говорила, но всегда выходила на вечерний показ фильмов в общем зале.

— Ага, в аварию попала. Она выписалась передо мной, я сама недавно узнала. — пожевывая нижнюю губу, говорит Женя. — Так что не теряй надежды. Кто знает, вдруг вы встретитесь на свадьбе общего друга и чувства вспыхнут, и ты прижмешь её к...

— Так, закончили с клише. — отчаянно поднимает руки Марк.

Быть может, и так.
Он часто забывал, через что прошел. Бывших наркоманов не бывает, но бывают будущие люди. Это он прекрасно понял, пока лечился. Однажды Тим сказал, что если бы встретился с Марком впервые, то ни за что бы не подумал, каким было его прошлое. Сейчас Марк и сам бы не подумал.

В тот вечер он сказал:

— Я был избалованным и глупым сыном богатых родителей. Они вечно ссорились, я общался с такими же долбоебами и делал то же самое.

— Ты был очаровашкой, — отмечает Женя.

— Я боюсь... Боюсь, что если она бросит меня, я вернусь к старому.

— Она, — подчеркивает Женя, — может быть просто охренительной. Правда. Пять баллов, высший класс. Но завязал ты до встречи с ней. Мы были тупыми и очень несчастливыми детьми. И мы повзрослели. Не становись снова ребёнком.

— А взрослые не совершают ошибок?

Женя качает головой, опуская руку в чашу фонтана.

— Пока им есть, ради чего быть взрослыми.

-

Настя откладывает яркий маркер, которым около получаса разрисовывала обложку сборника для подготовки к ЕГЭ. Его отдала Савицкая. Самой страшно признавать, но Настя начала готовиться к экзаменам.
И это радовало едва ли меньше, чем лежащая в углу спортивная сумка. Она была пустой. Пока что. Но именно в неё Бураева уложит все свои пожитки через пару месяцев и исчезнет из этого города навсегда. Она уже предвкушала выживание в общежитии, но почему-то все самые отчаянные фантазии были окрашены в светлые тона.

— Настюш, я тебе там пирожки с маком купил... Пойдем чаю попьем. — появляется в дверном проеме отец.

Она тяжело сглатывает, все еще чувствуя, как дрожь рождается внутри.

— Я попозже приду, пап. К экзаменам готовлюсь.

Отец не пил уже две недели. Наверное, это было хорошо, но Настя окончательно перестала верить в него. И кто бы знал, как тяжело было любить того, кто не имел надежды в твоих глазах. И все же, некоторым людям мы не в состоянии помочь. Порой стоит оставить их там, где они выбрали находиться.
Телефон вибрирует. Пришло сообщение от Риши — приглашение на вечеринку после очередного концерта Влада. Бураева вздыхает, глядя на завешенную рисунками и фотографиями стену. Пожалуй, Савицкая права. Она действительно немного дура.
Мягко отказав, Настя возвращается к экзаменационным заданиям.

-

— Это никогда не закончится... — вздыхает Маша, оглядывая украшенный потолок в салоне свадебных платьев.

Кому-то могло бы показаться, что выбирать выпускной наряд в таком месте — перебор, но только не Виктории. Она целый год перебирала варианты, даже думала обратиться в ателье, так как ровным счетом ничего не устраивало её в должной степени.
И вот, когда до выпускного осталось всего полтора месяца, Савицкая, кажется, определилась. Иначе она не торчала бы в этом месте третий час, беспощадно зашнуровывая очередной тугой корсет. Выпускной их класс будет праздновать в загородном ресторане. Родительский комитет держал детали в секрете, но это обещало быть намного лучше всего возможного.
Вика выпросила одноклассников поделиться своими планами на наряды. Одобрительно помолчала, глядя на облегающее платье из серебристого шелка, которое выбрала Оксана, почти не закатила глаза, смотря фото костюма, который пришелся по душе Мише, сдержала восхищенный вздох, глядя на фото Романовского в черном костюме-двойке с однобортным пиджаком и белоснежной рубашкой под ним.

И это придало ей вдохновляющей злости быть лучшей. Поэтому в один погожий субботний день она вынудила маму и подругу Машу поехать в салон. Как обычно, поиски не проходили легко.
Но любовь никогда не случается просто так. Вика поняла это, стоя перед широкими зеркалами в роскошном платье насыщенного темно-бордового цвета. Многослойная юбка была покрыта мелкой россыпью кристаллов, которые делали каждое движение достаточно объемной конструкции намного более плавным. От талии на юбку и корсаж переходила золотая вышивка, покрытая более крупными камнями. Схожая вышивка шла по декольте и опущенной линии плеч.

— Нужно будет собрать волосы. Акцент сделаем на губы. Мам, позвони визажисту, который красил нас на свадьбу Диляры. — удовлетворенно вздыхает Савицкая.

В груди расцветало приятное волнение — да, экзамены, но и пусть. Впереди Последний Звонок, на котором она обязательно расплачется, а после выпускной и автошкола, обучение в которой Вика начнет уже в июле. Там и до дня рождения совсем близко. Разумеется, подарок будет соответствующий.

— Как тебе? — грациозно выпрямившись, спрашивает она у Маши.

— Просто класс. Будешь самая офигенная. — с готовностью кивает та.

Виктория пожимает плечами, снова оглядывая себя в зеркале. Маша третий час так говорит. Поэтому Вика достает телефон и делает фото, лукаво щурясь своему отражению. Отсылает его, и удивляется тому, что ответ пришел раньше, чем Савицкая успела переодеться.

Пятница. 08.05.

17:36

Анастасия Бураева:

Выглядишь так, словно напялила на себя ковер. Мне нравится.

Вика тихо смеется, пряча телефон в сумку.

— Давайте перекусим где-нибудь.

-

Сережа ненавидел этот май. Потому что все вокруг чего-то хотели — они выбрали университет, готовились сутками к экзаменам, они будто хотели этого будущего.
Ему пришлось уйти из студии танцев после скандала с матерью, которая узнала, что он потратил деньги, которые она давала на репетитора по математике, на дополнительные занятия по фристайлу. У Грученко не было обеспеченных родителей, для него хотели стабильной работы в офисе, хотя растили одиноким творцом.
Сереже нужно было еще немного воздуха. Он не верил, что через полгода начнется то, что окрестили взрослой жизнью. И чувство беспомощности перед бегущим вперёд миром просто вбивало его в землю. Все уходили вперед. Грученко стоял на месте.

-

— Четыре тройки? Марина, это как вообще произошло?! — распахнув глаза, кричала мама, глядя на экран ноутбука.

Арзамасова опустила взгляд, выламывая руки. Сегодня выставили предположительные годовые оценки за десятый класс.

— Я хотела исправить во втором полугодии, но начались сложные темы... — пролепетала она, не глядя на маму.

— А почему все нормально всё понимают, а?! Или у вас школа какая-то для гениев? — бьет по компьютерной мышке мама, разочарованно вздыхая.

— Мам, но это учителя так оценивают, они иногда спрашивают то, что не объясняли и... — подрагивает от стыда Марина.

— Да хватит врать! Я на дебильную похожа?! Значит так, в следующем году никаких ночевок, дней рождений и с курсов своих ты тоже уходишь. Хватит детского сада, нашла себе тут развлечения. Доразвлекалась, самая тупая в классе.

— Оценки это не показатель... — сдерживая слезы, возражает Марина.

— Закрой рот, пожалуйста! Пока ты живешь в моем доме и жрешь за мои деньги, то мнение свое держи при себе. Я не для того тебя рожала, чтобы ты меня позорила. — цедит мама, совершенно неумолимо глядя на Марину.

— Я не просила, чтобы ты меня рожала! — в исступлении вскрикивает она. — Если тебе так стыдно, я могу жить с папой.

— Да никому ты не нужна, кроме меня! Я человека из тебя сделать хочу, а ты еще и перечишь. — собирая растрепавшиеся волосы в хвост, говорит мама.

— Папе я нужна. — не в силах больше держаться, плачет Арзамасова.

— Папе? Да чтоб ты знала, папа твой новую бабу себе уже давно нашел, и скоро — можешь радоваться — у тебя родится братик! — со злым торжеством выдает, не сдерживая эмоций, мама.

— Ч-что? — изумленно замирает Марина.

— А он тебе не сказал? Ах да, мы же только на день рождения о дочери вспоминаем! — мама немного утихает, глядя с горьким пренебрежением. — Так что на папу можешь не надеяться. Дай бог, алименты будет платить.

Марина садится на постель, обхватывая подушку. Она качает головой, не в состоянии продохнуть от душащих слез.

— Заканчивай рыдать и иди ужинать. Про журналистику, пожалуйста, забудь. На бюджет ты точно не попадешь с такими мозгами, а платить за эту глупость я больше не хочу. Станешь учителем — профессия всегда нужная...

Голос матери затихает в коридоре, но Марина знает, что она ещё долго будет сама с собой обсуждать эту ситуацию.
Марина беспомощно падает на спину, прижимая к трясущейся груди подушку. Значит, она всё же не нужна папе. Он не будет её любить. Перед глазами – первый год после папиного ухода. Марина сидит на скамейке у дома и ждёт, когда папа заберёт её. В тот день он обещал поехать на аттракционы. Перед встречей Марина достала из копилки сто рублей и купила два шоколадных батончика – для себя и для папы. И пока она ждала его, сжимая батончики в руках, они успели растаять. А папа так и не приехал.
Мама права — она нужна только ей, но Марина знала, что навсегда будет заложницей этого тоталитарного покровительства. Она нужна маме только без проблем, только когда убирается в квартире и приносит хорошие оценки. У неё не осталось друзей. Бураева презирала её, а Таля совсем отдалилась после того, как вернулась, переболев ветрянкой. Наверное, она поняла, что без Марины проще.
Единственный парень, который на самом деле ей нравится, любит бездушную стерву. Арзамасова представил, как прекрасно было бы, будь Тим рядом с ней, обнимай он её. Тогда все проблемы казались бы совсем не такими страшными. Она захлёбывается, прижимая к себе подушку. Представляет объятия. И все же, её жизнь не такая.
Она понятия не имеет, какая её жизнь. Она пыталась быть постоянно в движении, пыталась саморазвиваться, пыталась быть активной, стала Президентом школы, но всё также была одна. А Марина никогда не хотела быть одной. У нее не было надежд ни на что.
Ей приходит сообщение — мама прислала фотографию. Открыв вложения, Марина через слезы видит фото, на котором папа обнимает темноволосую женщину с округлившимся животом.

-

Виталина вышла к зеркалу в холле, чтобы в очередной раз проверить прическу. Ксюша потратила примерно половину утра на то, чтобы завить непривычно светлые волосы сестры в крупные локоны.
Это, конечно, не была свадьба, но по оживленности, с которой говорил вечером накануне Артур Дмитриевич, можно было предположить, что этот день едва ли ни важнее, чем само торжество. Планы слегка поменялись — Зотин решил разделить два мероприятия. Сегодня здесь собрались только самые близкие сотрудники компании, а также друзья, часть партнеров и некоторые родственники. Непосредственное празднование юбилея предприятия будет проходить здесь же завтра.

Кирова даже боялась предположить, сколько стоил весь этот план: ресторан выглядел аккуратно и формально, что бесспорно свидетельствовало о высоком классе заведения. При этом, к ресторану прилагался отель, где сам Зотин оплатит проживание всем, кого планировал задержать здесь на два дня. Таля начинала понимать, откуда у Романовского страсть к широким жестам.
Ирина была достаточно проницательной женщиной, но сегодня она выглядела крайне взволнованной. Так как чаще всего она хотя бы поверхностно контролировала все аспекты предприятия, в этот раз Ирина безмерно переживала, что не смогла уделить должного внимания такому важному мероприятию. Артур, сам того смущаясь, за пару недель завалил любимую даму работой, чтобы она не отвлекалась и не заметила подвоха.
Тим не стал садиться за руль в этот раз, так как дорога была достаточно далекой. Их с Виталиной забрал Александр, который всё ещё достойно исполнял свои обязанности водителя Артура и, как позже узнала Кирова, во многих отношениях помог организовать торжество. Также в этом участвовала и мама Тима — за годы продажи кондитерских изделий, она знала множество агентств, которые были связаны с праздниками, и вовремя привлекла их.
Они приехали буквально за час до начала, феерично застряв в пробке на выезде из города, а потому у Тали было не так много времени, чтобы привести себя в порядок. Собрав доблестно держащиеся локоны в высокую прическу, она ярко подкрасила глаза. С нарядом ей тоже помогла Оксана — еще в начале года она купила это черное платье на тонких бретелях для выпускного, но совсем недавно нашла серебристую комбинацию, в которую влюбилась слишком сильно, чтобы отказывать. Предполагалось, что платье должно доходить до середины икр, но Тале оно пришлось по щиколотки. К счастью, у него не было глубокого выреза, иначе различия в фигурах Тали и Ксюши сказались бы невыгодно.

— Оно не очень нарядное, тут немного вырез на юбке, но так достаточно классическое. — сказала Окс, глядя на сестру. Убеждать она умела.

Свалив то, что могло понадобиться, в небольшой клатч, Виталина выдвинулась на поиски Романовского. Утром он отдал свой костюм отцу, чтобы не тащить ещё и его с собой, а потому к празднику они с Талей готовились в разных комнатах, пусть сняли им один номер на двоих.
Обнаружив, что комната Артура закрыта, Таля спустилась в холл отеля, где Тим общался с Александром. В качестве исключения, он чуть более аккуратно уложил темные волосы, но решил обойтись без пиджака. Закатав рукава черной рубашки, он без стеснения демонстрировал тату. Когда Таля подошла, Романовский как раз лез в карман брюк, вероятно, чтобы достать сигареты, но заметив её, остановился, мягко качая головой.

— Я не прощу тебе, что ты не пригласила меня застегнуть платье. — не смог добавить словам должной иронии он, находясь под впечатлением.

— Во-первых, у него нет молнии. Во-вторых: фу. — с напускным укором ответила она.

— Замечательно выглядишь, Виталина. Все еще не могу поверить, что Артур сделает это сегодня. — трогательно вздохнул водитель.

— Ну, вам предстоит ещё многое увидеть с этой семейкой. — улыбается Таля.

Александр вызывал у нее сугубо положительные эмоции с той ночи, когда отвез её к бабушке.

— Ну, уже не совсем. Думаю, я здесь до конца лета. Потом придется уехать... Оказалось... Трудно поверить, но оказалось, у меня есть ребенок. — с ошеломленной улыбкой покачал головой мужчина. — Мы были с этой девушкой в университете, но она скрыла от меня положение. Буквально пару недель назад нашла меня в «Одноклассниках»... В общем, поеду знакомиться.

— Ах, это замечательно! Поздравляю. — радостно улыбнулась Таля. — Кто у вас, если не секрет?

— Девочка. Катерина Александровна. Ей уже десять, с ума сойти. Я столько всего пропустил, я ведь даже не знал!..

Вечер шел достаточно приятно. Ирина выглядела прекрасно в нежно-розовом платье-футляре. Она порывалась проверить, всё ли в порядке, но Артур ласково останавливал. Он, в отличие от будущей невесты, выглядел почти божески спокойно. Среди приглашенных Таля знала немногих. Сеню оставили с Ксюшей, хотя Виталине казалось, что он вовсе не был бы здесь лишним. Но, возможно, ему потребуется немного более подробно объяснить, почему папа женится на другой женщине.
Тетя Яна выглядела воодушевленной и, как обычно, была крайне мила. Часть вечера она общалась с владельцем ресторана, в котором проходило торжество, и что-то подсказывало, что его очаровала эта миниатюрная дама с удивительной улыбкой.
Тим держался почти всё время рядом, изредка отходя, чтобы поздороваться с очередным взрослым мужчиной. В одном из них Таля с трудом узнала прокурора, которого видела в вечер, когда решилась судьба музея. К слову, пост про любимое место Виталины в Инстаграм стал очень популярным, посещаемость музея неслабо выросла.
И вот, пока Тим общался с коренастым мужчиной восточной внешности, она отошла к зеркалу. Она смотрела на свое отражение, и безмерно гордилась тем, что стоит здесь сегодня, что улыбается и живет. Таля подумала о том, что бабушка наверняка наблюдает за ней и гордится. Вернуться в этот мир было бы невозможно, не будь в её жизни Романовского. Как они учились в одной школе столько лет, понятия не имея о том, кем могут быть друг для друга? Но почему-то Тале казалось, что они ничего не упустили. Все только начинается.
На улице уже загорался закат — свободный, диковатый, майский закат. Виталина утёрла немного смазанный черный карандаш на глазах, после чего заметила проходящего рядом мужчину.

— Талечка, пойдем в зал... Думаю, уже пора. Да. Пора. — слегка нервно произнес Артур Дмитриевич.

— Волнуетесь, да? — понимающе склонила голову она.

— Очень. Безумно. — то ли смеясь, то ли кашляя ответил она. — У нас огромная разница в возрасте, и я боюсь, что поспешил...

— Я мало знаю Ирину, но она всегда рядом с вами. Действительно «в радости и в горе». Она уже часть вашей семьи, Артур Дмитриевич. Позвольте ей присоединиться официально.

— Надеюсь, и ты когда-нибудь станешь официальной частью нашей семьи. — подметил Зотин, глубоко вздыхая, чтобы успокоиться.

— Поживем и увидим. — немного смущенно отвечает Виталина. — А теперь пойдемте. Начнём эту историю.

Они вернулись в зал. Таля подошла к сидящему в задумчивости Романовскому и одобряюще сжала его ладонь, присаживаясь рядом. Поймав рассеянный взгляд, Кирова кивнула в сторону Артура и лукаво улыбнулась. Тим выпрямился, с готовностью наблюдая за отцом.

— Господа, разрешите привлечь ваше внимание на минуточку. — встав во главе широкого стола, произнес Зотин.

Ирина учтиво приосанилась, сидя рядом. По её завороженному взгляду Таля поняла, что она ни о чем не догадывалась.

— Совсем недавно делу всей моей жизни исполнилось двадцать лет. Срок... Совсем немалый. И могу сказать, что сложностей было много. Иногда они были просто невыносимыми, я бы ни за что не справился без сильных и умных людей рядом. Но все вы здесь сегодня не только поэтому. — он сделал паузу, переводя дыхание. — Предпринимательство невозможно без риска. Я думал, что жил в риске все эти годы, но сегодня понял, что готов вступить в величайшую авантюру своей жизни. В лучшую авантюру. Долгие годы наша компания развивалась успешно силами безусловного профессионала — Ирины Оболенской, нашего финансового директора.

Ира слегка покраснела, с упреком глядя на него. Она не считала, что достойна особого упоминания.

— Предприятие помогло мне обеспечить будущее замечательным сыновьям и их матери, которая навсегда останется моим ближайшим другом. Но оно также свело меня с удивительной женщиной, которая внесла в мою жизнь совершенно новый смысл.

Виталина взглянула на Тима, который как-то по-особенному проникновенно смотрел на отца.

— И в этот день, я хочу... Я хочу пойти на самый правильный риск. — он запустил руку во внутренний карман пиджака и опустился на одно колено. — Ира, ты станешь моей женой?

Кирова не поняла, когда в глазах появились трогательные слезы. Она смотрела на резкую перемену эмоций на лице Ирины: от замешательства к удивлению и ещё непонятой, но ярчайшей радости. Ирина поднялась на ноги, тяжело придерживаясь за спинку стула. Она смотрела на застывшего на коленях мужчину и прижимала ладонь к губам. Весь зал замер в ожидании.
Она закивала, не в состоянии вымолвить слова. Таля смущенно отвела взгляд, когда Ирина крепко обняла Артура, смеясь от полнейшего шока. Все постепенно стали поднимать с мест, чтобы поздравить пару. Кто-то попросил официантов подать подготовленные заранее букеты. Тим и Виталина пошли следом, застыв перед стройной брюнеткой, затянутой в узкое темно-алое платье. Внимание привлекали черные тканевые перчатки, которые были выше локтя женщины.

— Боже, Аня, ты... Как ты здесь? Ты... Ах... — в полнейшем шоке пролепетала Ирина, глядя на брюнетку.

— Ты же не думала, что я пропущу твою помолвку? Артур чуть со света меня ни сжил.— глубоко и размеренно рассмеялась женщина, сверкая рядом светлых зубов. — Родители были бы счастливы видеть тебя такой. Поздравляю, Ириш.

Ах, та самая сестра Иры. Таля проводила эффектную женщину взглядом, а потом аккуратно обняла пару, ободряюще сжав плечо обескураженного счастьем Зотина.

-

Виталина вышла на просторную террасу. Опустив руки на ограждение, она с мягким прищуром вгляделась в простирающуюся на территории парковую зону, за пределами которой где-то далеко мерцал город. Неспокойные ночные огни напомнили ей о праздновании нового года.
Бабушка всегда очень трепетно относилась к тому, чтобы загадать желание. Думала об этом Таля с печалью, но гораздо более сладкой, чем она сама могла бы предположить. Так или иначе, ей почему-то казалось, что бабушка всегда загадывала счастье для внучки. И сейчас, выходит, Кирова исполняет её заветное желание.
Стало ли проще? Пожалуй, что не совсем. Трагедии не имеют срока годности, а утрата не умаляет своей горечи с прошествием месяцев и лет. В этом весь смысл — если бы потери просто проходили мимо, то жизнь человека была бы совершенно пустым расходным материалом. Возможно, через сотню лет никто не узнает о Вере Иосифовне, но Таля будет помнить её до самого конца.
Жаль только, что бабушка не застала её такой сильной и свободной.
Вечер уже приближался к ночи, но празднование словно не собиралось униматься: к столу присоединился директор ресторана, без умолку беседуя с мамой Тима, Ирина с Артуром танцевали под игру приглашенных музыкантов — видимо, с любимым исполнителем Иры не получилось связаться, фееричного выступления не было. Однако, это никого не смущало.
Романовский иногда отвлекался, чтобы пообщаться с друзьями отца или подсесть к матери. Таля хорошо понимала, что и сегодня, и завтра все люди вокруг не будут ему чужими. Тим серьезно намерен перенять однажды предприятие отца, и в единственном Виталина была уверена полностью — он станет отличным руководителем.
Она повела обнаженными плечами, чтобы отчетливее ощутить изнеженную майскую прохладу. Подумать только, как изменился мир вокруг. И как стойко она приняла эти перемены. Локоны превратились в расслабленные волны, высокий каблук заставлял разминать уставшие стопы, но это по-особенному соответствовало обстановке. Мужчины сняли пиджаки и ослабили галстуки, ведя оживленную беседу, от основного действия отделилась только одна женщина.
Анна медленно прошла на террасу, изящно ведя бедрами, затянутыми в ядовитый, проникновенный темно-алый. Она перевела смоляные локоны на одно плечо и остановилась немного поодаль от Тали. На миг померещилась какая-то глубинная величественная злоба в светлых глазах женщины.

— Это все немного утомляет, не так ли? — легко спросила Кирова, склонив голову.

— Ах, есть такое, да. — задумчиво ответила Анна, а после приосанилась.

Было что-то змеиное в её выточенном профиле.

— Я рада за сестру. — на тонких выразительных губах появилась улыбка. — Но слишком много свадеб для пары месяцев.

Женщина поправила высокие перчатки, горделиво вздернула подбородок, словно убеждая саму себя в чем-то, и направилась обратно в зал.
Она была старше Ирины, но Виталина чувствовала в ней сильную неукротимую энергетику. Эмоции сочно и вязко проступали в каждом её жесте. Какое-то время она стояла, пытаясь понять оставленный женщиной осадок.
А после снова взглянула в обсидиановую даль, прорезанную огоньками. Тале казалось, что она чувствовала всё: каждое прикосновение ветра к коже, каждый свой вздох, каждый сдвиг ткани по голой коже. Многие не поверили бы, что может быть так хорошо, но именно это происходит, когда люди начинают разговаривать друг с другом искренне.
Сейчас было странно подумать, что вряд ли все это случилось бы, не помирись Тим с отцом — Артуру не хватило бы смелости, Яна так и чувствовала бы себя беспомощной и виноватой, Сеня тосковал бы без отца. Таля гордилась Романовским, а он...
А он как раз опустил теплые сухие ладони на её сжимающие перила руки. Виталина удивленно повела головой в сторону, но Тим остановил её, поцелуем проходясь по виску.

— Я бы пообещал, что завтра уделю тебе больше внимания, но будет куча коллег и друзей отца, так что я буду чинно выполнять роль заинтересованного наследника. — с насмехающимся смирением произнес Романовский.

— Мне кажется, ты на своём месте, так что я не против. — сыто посмеивается Таля, запрокидывая голову.

Они стоят на террасе, глядя вперед. Ладони Тима поднялись к плечам, с ласковой тяжестью заключая Виталину в теплое кольцо. По коже выступили мурашки от тепла его тела, обволакивающего оголенную спину через ткань рубашки. Его прикосновения всегда ощущались крепко и неумолимо доверительно. Таля не могла сказать, в какой момент она приняла всю восприимчивость его тела, всю силу, которую он держал в себе рядом с ней. Ещё меньше она понимала, когда в ней стала зарождаться тянущая мягкость, вольно стремящаяся к нему.

— Но вообще-то, я не буду против, если остаток вечера ты посвятишь мне. — как бы между прочим сказала она, скосив взгляд за плечо.

Таля перехватила одну из его рук, уводя следом за собой к входу в зал. Тим скрывал удивленную робость за заинтересованной усмешкой, наблюдая за каждым плавным шагом Виталины. Вместо того, чтобы смотреть на сидевших в зале гостей, он задержал взгляд на точенных обнаженных лопатках под до трогательного тонкой светлой кожей. За этим он не сразу осознал, что Кирова вела его к выходу из ресторана.

— Значит, ты предлагаешь мне сбежать с помолвки собственного отца? — скрашивает свое восхищение низкой колкостью Романовский.

Виталина с лукавым смущением опустила голову, легонько сжимая его ладонь.

— А ты наблюдательный.

Тим позволил провести себя через холл к коридору, с бьющейся в висках кровью наблюдая за Талей. Она не оборачивалась на него, но Романовский каждой клеточкой ощущал расцветающую пылкость в её размеренных движениях. У самой двери в отведенный для них номер Таля остановилась, делая шаг к смыкающимся вокруг своей талии рукам и раскрытым в судорожном вздохе губам.

-

В день отцовской помолвки он, разумеется, был взволнован. Не до конца понимая свои чувства, Тимофей открыто глядел на главных женщин в своей жизни — маму и Виталину, и это усмиряло любые зарождающиеся сомнения. Ему было трудно поверить, что так заканчивается его семья, но увидев отца рядом с Ириной, Тим понял, что ничего на самом деле не закончилось.
Когда мужчина встал на одно колено, Романовский снова вспомнил их разговор.

«Ты ведь понял это все благодаря ей, да? Ирине.»

«Наверное, ты прав.»

И Романовский был прав. Потому что сам узнал, каково это — любить настолько безусловно и самозабвенно, что каждая эмоция твоего человека воспринимается в сотню раз сильнее. Он бросил взгляд на Кирову тогда — заключенная в облегающее черное платье, с трогательным сиянием в глазах и завороженной улыбкой.
И если отец любил Ирину так, то их семья станет намного счастливее. Мать тоже выглядела растроганной. Она наблюдала помолвку не своего бывшего мужа, а старого преданного друга, который наконец отплатил свой долг перед самим собой.
Найти соратника в этом мире не так просто. У отца на это ушла половина жизни, Тиму повезло больше. Он не без удовольствия общался с людьми, которых знал с детства, и внутренне восхищался тем, как уместно вела себя Таля. Все ждали, когда же Артур сделает тот самый шаг.
В какой-то момент Таля исчезла из зала, практически перед тем, как в него вошел знакомый мужчина. Романовский напряженно потупил взгляд. Это был тот самый человек, которого он когда-то избил на парковке.
Мужчина радушно поприветствовал отца, поздравил его, крепко пожав руку. Тим наблюдал за ним, проглатывая собственный стыд и страх.

— Я буквально на пару минут, завтра улетаю. — послышалось Романовскому.

Вероятно, отец сблизился с этим человеком, когда объяснялся за непозволительную тупость сыночка. Тим сжал кулаки, поглощенный непониманием к тому себе, который давно остался позади. Его заволокло оцепенение — покорное и жаркое, словно адская мука. Мужчина тем временем уже собирался к выходу, отказываясь от настойчивых приглашений выпить.
Романовский поднялся с места, собирая все силы. Он другой, он не тот, пожалуйста. И если это правда так, то он справится сейчас. Мужчина остановился при виде направляющегося к нему парня. Он запустил руки в карманы, выпрямляясь и ожидая.

— Я хотел извиниться. — низко и строго произнес Тим, смело глядя в глаза собеседнику.

Тот вздохнул и с натянутой улыбкой покачал головой.

— Позвольте объяснить. Мне сорвали. Сказали, что вы надругались над девушкой моего близкого человека.

— Тимофей, так ведь? Ты, кажется, будешь следующим хозяином предприятия Артура? Вот тебе совет: и в жизни, и в бизнесе нельзя делать что-то сгоряча. — с едва различимым упреком сказал ему мужчина.

— Я понял это, но слишком поздно. — сдался он, с сожалением опустив взгляд.

— То, что своих не бросаешь, — хорошо. Удар поставленный. Но будь осмотрителен. Мне рассказали, как всё было на самом деле. Не верь неправильным людям. — смягчился мужчина. — Я твоего отца уважаю, так что решилось всё на следующее утро, но будь осторожнее.

— Тогда зачем вы посылали за мной тех людей? — качая головой, спросил Тим.

— Урок тебе преподать хотел. Всегда отвечай. Но ты молодец, кулаками махать не стал. Мои остались под впечатлением. — с горькой усмешкой сказал мужчина.

— Вы простите меня? — проглотив гордыню, выдал Романовский.

— Тимофей, умоляю, я в девяностых и не так получал. Живи по совести и решай все не своими руками. Вот тебе наставление.

Мужчина ушел, а Тим выдохнул, тяжело запрокинув голову. Вот и закончилась эта история.
Но другая только находила свое начало. В гладкой коже Кировой, свободных локонах по выточенным плечам, беспокойных губах и поволоке во взгляде. Здесь, перед номером в отеле, во время помолвки собственного отца. Он устремился к ней, не сознавая, что она сделала ровно то же. А дальше оставалось лишь помнить.
Хлопок двери. Шорох легкой юбки, путающейся в пальцах. Предплечья за его шеей, широкие движения грудных клеток. Дважды уточненное согласие.
Тонкие бретели платья скрывали едва ли по сантиметру кожи, но он запомнил жар по позвоночнику, когда те опустились. Помнил беспокойные руки на изгибе ключиц. Помнил, как чудесно звучал её низкий смех, когда Виталина снова и снова убирала рассыпающиеся волосы. Как побелели переплетенные пальцы, на границе которых его тату терялось во мраке комнаты. Помнил, как нагое бедро выхватил падающий с улицы свет. Как чужие прикосновения казались давно знакомыми.
Помнила и она.

-

Конец учебного года был всего в паре шагов. Казалось бы, Ксюше не о чем беспокоиться, ведь к экзаменам она была более чем готова, а несколько вариантов учебных заведений только и ждали её заявки. Тем не менее, в цветущем мае Оксана ощущала, как внутри неё нечто увядало.
Это не была смерть, скорее перерождение.
Она могла чувствовать себя хорошо. Выходя из переулка на оживленную улицу, Кирова со стыдом признала, что без постоянной нужды быть с Марком ей стало проще чувствовать себя на своем месте. Это не исключало того, что она знала Санченко прекрасным и удивительным. Пожалуй, именно поэтому ей стоит найти новую себя, чтобы предложить ему.
Перемены не происходят в миг. Они зреют, выжидают, подпитываются мелочами, но вместе с тем они безжалостны. Ксюша не хотела бы стать прежней, но и жить с извечным чувством вины она не могла.
Кирова направлялась домой со своей последней модельной съемки. Теперь ей не хочется так выражать себя. Оксана брела по улицам, мало задумываясь о том, как будет добираться домой. Там её, бесспорно, ждали — мать, которая отложила отъезд в Швецию, чтобы попасть на Последний Звонок дочери, отец, что теперь редко пропадал на работе. Сверкающая сестра, которая вызывала восторг каждую минуту. Ксюша помнила её совершенно блеклой и лишенной сил, но прошел месяц и Вита стала краше прежнего — спокойствие её было теперь сладостным, румяным и улыбчивым. Окс молилась о том, чтобы сестра не испытала больше горестей.
Телефон вибрировал — согласовывали последние репетиции концерта для Последнего Звонка. Но кто бы знал, как далека была Кирова от этого сейчас. Она замерла.
Совершенно обыкновенное здание — немного выделяющееся своей аккуратной отделкой на фоне района. Желтоватое, с залитыми мраком окнами. Тот самый медицинский центр, в котором она когда-то оставила свою беззаботность и юность.
Безнадежность, в которой пребывала тогда Ксюша, сладким пеплом запорошила горло. Она сжала пальцы на ремешке сумки. Откровенно говоря, Оксана не знала, что на самом деле произошло в тот день. Но обратного пути не было.
Жалела ли она? Нет. И все же, не всякое событие можно обрезать и определить в какую-то категорию. Чувства, муки и сомнения лишь подтверждали, что она выслушала себя в тот миг. Ксюша была готова к последствиям: тогда и сейчас. Она нашла выход.

-

Понедельник.

И вот, последняя неделя. Марк стоял в самом центре актового зала, забитого знакомыми лицами — теми, что сопровождали его долгие годы. Важные годы.
Молодые, галдящие, отстраненные и горящие жизнью. Он вздохнул.
В школьных коридорах сейчас до упоения свободно. Из открытых дверей раздаются разговоры или звуки фильмов, которые смотрят на последних в этом году уроках. Кто-то украдкой сбежал в столовую, кто-то же использует ценное время, чтобы покурить за школой. Он не помнил своих одноклассников детьми так, как не помнил себя. Каждый год обнулял прежнее и вносил новое. Кто бы мог подумать, что всё правда однажды закончится.

— Напомните мне сломать ебальник тому, кто решил ставить наш вальс под «Выпускной» Басты! — злобно воскликнула Настя, повторяя очередное движение в паре с Грученко.

— Я и решил. — буркнул Сережа, пытаясь привести в чувство партнершу.

— Я отдавлю тебе все ноги, я клянусь. — не терпящим возражений тоном прошипела Бураева.

Их одиннадцатый класс отпустили с последних уроков, чтобы они смогли привести в божеский вид концертную программу. Почему-то казалось, что это будет фееричный провал. Зато весело.
Сейчас был небольшой перерыв: кто-то продолжал оттачивать движения, пока часть одноклассников репетировала сценки. Вика о чем-то рассказывала скучающей рядом Маше. Миша грустил без привычного объекта для подколок в виде Игоря — он не появлялся в школе с апреля, и мало кто знал, что же будет с его аттестацией и экзаменами.
Романовский с широкой улыбкой смотрел на экран телефона — Марк мог поспорить, что он писал что-то своей Виталине. Сам Тим ничего не говорил, но по тому, как легко дышалось другу, Санченко понимал, что всё у этих двоих замечательно.

— Так, сворачивайте своё представление, нам нужно ещё раз прогнать вальс. — привлекая внимание хлопками, сказала Лиза.

Зазвучала музыка. Марк вздохнул, наблюдая, как Ксюша поднимается и идёт к нему. Они останавливаются друг напротив друга, чтобы выполнить первый элемент.
Санченко хорошо справлялся — не глядел на неё щенячьими глазами, не упрекал. И каждый раз дыра внутри него росла, когда он видел, что Окс так на самом деле лучше. Но он не мог отказать себе в том, чтобы немного сбиться в танце, вдыхая знакомый аромат её парфюма или сжимая мягкую ткань свитера на ровной гибкой спине.
И все же в каждом касании было сожаление. Была безвыходность.

-

Вторник.

Бураева сама не понимала, почему решила так плотно влезть в подготовку Последнего Звонка. Привлекала то ли перспектива безнаказанно и, более того, ещё и с позитивным подтекстом пропускать уроки, то ли возможность плотно погрузиться в последние школьные дни, отвлекаясь от того, что было за пределами родных стен их общеобразовательной.
Ей нравилось то, как всё шло в последнее время. Волнение перед переменами не отступало, скорее напротив, и всё же была какая-то особенная романтика в этом долгом прощании. Настя смотрела на привезенные для актового зала украшения. Очарование слегка утихало от осознания, что всю эту пеструю чертовщину ей необходимо развесить, но было и иное чувство — она касается того, что станет свидетелем ухода из места, которому Бураева посвятила столько лет.

— Настенька, ты позови кого-нибудь, тут столько всего, не управишься. — сочувственно изрекла стоящая рядом Лариса Сергеевна — их педагог-организатор.

Вытащить Грученко с урока географии — отличная перспектива. Полноценных занятий уже не было, некоторые просто сдавали долги, чтобы подтянуть оценки. Бураева знала это, потому что буквально на прошлой перемене слышала, как Савицкая причитала о том, что совсем не готова представлять доклад. Разумеется, она скатала его из интернета, а их учитель по географии обожал задавать дополнительные вопросы.
Кратко постучав, Настя с обезоруживающей улыбкой заглянула в класс.

— Владимир Викторович, нам срочно нужна Вика Савицкая в актовый зал. — она умоляюще опустила брови.

Настя заметила изумленный взгляд Савицкой, которая вся подобралась на месте.

— Никак нельзя. Я всё понимаю, но я жду от Виктории доклад и... — поправив очки с толстыми линзами, ответил учитель.

— А может, я вам письменно сдам? А если будут вопросы, обязательно подойду и отвечу. — охотно отозвалась Вика.

Владимир Викторович поджал губы, спрятав их за густыми усами, и глубоко вздохнул, глядя на скрепленные листочки с докладом в руках Савицкой.

— Ладно, идите. Но только если срочно. — строго добавил он.

— Очень срочно. — подтвердила Бураева, подавляя довольную улыбку.

Они вышли в пустой коридор: звук скрипящей подошвы кроссовок Насти заглушал четкой стук высоких каблуков Вики.

— И чего такое? — с косым прищуром спросила Савицкая.

— Я спасла твою неблагодарную задницу от допроса географа, а что? — легонько пожала плечами Настя.

— Не жди благодарностей. — фыркнула Вика, открывая дверь в актовый зал.

— В этом и смысл слов «неблагодарная задница», ну не тормози. — заметила Настя, проходя следом. — О, Лариса Сергеевна опять пошла уничтожать запас плюшек в столовой.

Кратко введя в курс дела одноклассницу, Бураева принялась за работу, с улыбкой наблюдая, как Вика морщится, развешивая шары по залу. Настя никогда не признается, но она была счастлива, что Савицкая помогла ей в тот вечер. Когда-то они были самыми близкими подругами, и знали друг о друге всё. Бураевой казалось, что Вика всё забыла, но оказалось, что нет.
Иногда она замечала брошенные на себя взгляды, и качала головой, глядя, как Вика сразу же вздергивала подбородок и опускала веки, словно её ничего не волнует.

— Остальное привезут только в четверг, так что пока мы свободны. — подытожила Настя, прикрепляя последнюю сторону огромного флага страны на сцене.

Виктория облегченно вздохнула, оглядывая всё это сомнительное великолепие, а после подхватила сумку, направляясь к выходу.

— Ты куда? — удивленно спросила Настя.

— В столовую. Отберу пару плюшек у Ларисы Сергеевной.

— Да ты серьезно? Мы столько не общались и... И вообще, географ будет не впечатлен, если узнает, что вместо общественно полезных работ, ты забирала булки у старушек! — в сердцах воскликнула Настя, сама не понимая своего порыва.

Савицкая раздраженно поморщилась и уселась на составленные у стены стулья. Если честно, она надеялась, что Бураева её остановит. Сложив руки на груди в защищающемся жесте, Вика задумчиво склонила голову.

— Почему мы вообще перестали общаться? — тихо спросила она, разглядывая свои ногти.

— Потому что ты злая стерва без совести, сострадания и... — начала перечислять Настя, присаживаясь рядом.

— Я всё ещё могу уйти в столовую. Выговор от географа лучше твоего тявканья. — рыкнула Вика, пронзая презрительным взглядом. — Упрёков мне и дома хватает.

— А ты сама не понимаешь? — сдается Настя, теряя свою оборону. — Ты пришла в девятый класс совершенно другая, тебе было плевать на меня, мы не виделись половину лета, потому что ты игнорировала меня.

— Не слишком-то ты и стремилась. — едко выплевывает Савицкая.

— А смысл мне за тобой бегать, если ты просто не отвечаешь? — вскрикнула Бураева, краснея от возмущения.

— У меня были свои причины! — твердо осекает её Виктория.

От вспыхивающих эмоций тональный крем на лице Вики собрался в морщинках, придавая ей уязвленный и уставший вид. Она знала, что следующее спросит Настя — импульсивная, яркая, неуловимая, но обязательно отдающаяся всецело каждому мигу.

— Что за причины?

В мире была примерно сотня вероятностей, в которых Виктория ей не ответила бы. Будь чуть меньше надломленной обреченности в выточенном едкостями голосе, смотри Бураева всего на каплю менее открыто и восприимчиво. Когда-то Вика решила не открывать ей этой тайны. Не открывать её никому. Лето после восьмого класса навсегда заперло ее в клетке из страха и недоверия, из обреченности. Изменить ничего было нельзя.

— Хочешь знать? — через непрошенные злые слезы подступающего страха спросила Савицкая. — Меня изнасиловали. Собственный двоюродный брат. Алан. — прохрипела она имя, что теперь навечно в ней печатью боли и сломленности.

Бураева застыла на месте, бессильно опустив руки. Её веки мелко подрагивали, губы пытались дать хоть один звук. Но казалось, что даже кровь в ней затвердела, иссушилась.

— Я никому не рассказала, никто бы не понял и не поверил. Это принесло бы столько проблем. — спустя годы чувствует этот стыд Вика.

Как удивительно, она боялась не того, что с ней сделали, а того, что семья об этом узнает.

— Почему? — без вдоха спросила Настя.

Савицкая уперто поджала губы, неопределенно качая головой. Бураева поняла — сейчас Вика перебирает воспоминания.

— Я не знаю... Это ничего бы не изменило. Семья не отказалась бы от него — он единственный сын дяди, подает надежды... Он мальчик, ему простили бы насилие. Мне не простили бы быть изнасилованной. — отчужденно прошептала она.

— Но ты ведь не виновата! — воскликнула Настя, приходя в себя от нахлынувшего гнева. — Как они могут так просто переворачивать все?..

— Потому что так. Так есть и так будет. — отрезала Вика, и слезы сорвались под весом густых ресниц. — Я не хотела ничего. Ни себя, ни тебя, никого. Я не хотела есть, дышать, ходить. Когда я вернулась домой с тех каникул, то решила, что буду делать всё, чтобы немного заглушить это. Чтобы никто не понял, что со мной что-то не так.

— Но с тобой все так! Это не портит тебя, ты не могла... Ты... — запинается Настя, чувствуя комок в горле.

— Я не хотела жить. Придумала себе новую жизнь — красивую, через фильтр и с ретушью. — стоило бы горько усмехнуться, но Вика лишь слабо глядела на лежащие на коленях руки. — А ты бы точно вернула прошлую меня. Я этого не хотела.

Бураева не могла её обвинять. Да, Вика не подумала о её чувствах, но она и о своих особо не думала. Настя медленно обняла Вику за плечи, слушая тихие всхлипы. Савицкая даже плакать научилась красиво.
Но Настя видела боль — заглушенную, не пережитую, одинокую. Одинокая боль — самая ужасающая и опасная, она может тянуться годами, не меняться ни на кроху. Плачь был голодным, давно забытым и нуждавшимся в выходе. В какой-то момент всхлипы сменились бессильными завываниями, Вика начала выламывать руки.
Бураева обхватила её ладони, позволяя Савицкой спрятать лицо на своей шее.

— Какая же ты дура, — изумлённо прошептала она, — в смысле, дурочка... Ты... Ты не виновата, Вик.

Савицкая тяжело выдохнула, утирая нос.

— Я просто не знаю.

«А я тебя люблю» — прошелестело в голове Бураевой. Но вместо слов, она крепче прижимает к себе Вику.

-

Темноволосый мальчик. Андрей Давыдов. Он знал все.
Знал, где достать и как продать. Знал, кого взять и как скрыть. Себя не знал, но не желал думать об этом. И не думал. Знания и желания вели его. А больше ничерта за этим.
Сашу это в нём и привлекало — она свои желания давила слишком долго, чтобы они не вырвались в присутствии Давыдова. Но Андрей знал, что вскоре она оставит его позади. Милославская перестала кричать. Милославская начинала смотреть отчужденно. Милославская стала понимать.
Давыдова уже не столько влекло к ней, сколько забавляло — ярая феминистка в токсичных отношениях. Он обожал и ненавидел весь мир.
Но Саша позволяла ему быть совершенно несдержанным. Рисовала свои картины из слез и крови, высвобожденных Давыдовым. И это останется позади — теперь он и без неё не сдерживался. Давно уж как.
Всё началось одной ноябрьской ночью, когда стройная красавица — его бывшая вздорная одноклассница с блестящими карими глазами, — не уследила за своим напитком. Это было величайшее и самое красивое грехопадение Андрея, учитывая, что он провернул всё, пока его собственная девушка ошивалась совсем рядом.
Той ночью он заполучил Вику Савицкую. Но он напрочь забыл о Маше — бесцветной лучшей подружке ранее упомянутой. О Маше, которая в пьяном угаре сделала несколько фотографий, думая, что её Вика хотя бы что-то соображает. И Андрей не мог знать о дальнейшей судьбе снимков, оставшихся не только в телефоне Марка Санченко.

-

Среда.

Виталина с удовольствием откусила еще кусочек от булочки с корицей. Неужели она столько лет отказывала себе в восхитительной выпечке из столовой?
Она не знала, заметил ли кто-нибудь что-либо. После болезни она вернулась другой — гибкой, поблескивающей мечтательностью, отвлекающейся на собственное сияние внутри. Сверхновая, не иначе.
Кирова нашла выход. Смерть, ненависть, боль — всё осталось в этом учебном году, который закончится уже через два дня. Она бросила взгляд на соседний стол — Романовский был в той же темно-синей рубашке, в которой Таля заметила его однажды. Тогда она убеждала Марину, что в Тиме нет ничего особенного. Теперь она знала, что ошибалась. И это была лучшая ошибка в её жизни.
Арзамасова сидела рядом — посеревшая и загнанная. Таля обратила бы внимание на красноту её глаз, на подрагивающие руки... Раньше. Эта дружба тяготила. Кирова все решила — она расскажет Марине о своих отношениях с Тимом уже завтра, после уроков. Тогда всё будет иметь так мало смысла — Арзамасова почему-то в последний момент настояла, чтобы её отправили в класс физико-математического профиля, а Виталина, разумеется, попала в гуманитарный класс. В следующем году они уже не будут одноклассницами.

— Да ебать вас семеро, что от меня хотят? — громче положенного воскликнула Юля, глядя в учебник алгебры.

Она не изменяла себе — на реакцию окружающих не обратила ни малейшего внимания, лишь пододвинула поближе банку с энергетиком и стала осуждающе тыкать в книгу.

— Тригонометрию придумали злые несчастные люди, которые наверняка заранее ненавидели меня. — пробурчала Юля, обреченно качая головой.

Таля ободряюще похлопала её по плечу. Не без помощи Романовского и его педагогического дара, а также божеского терпения, Кирова к концу года не имела никаких долгов по математике. Она вздохнула. Последние дни они ученики одной школы, а ведь именно она их свела. В следующем году он уедет в город, чтобы поступать. Виталина уже сейчас ощущала сладостную муку разлуки, что лишь усиливала желание быть рядом каждую минуту. Прожить это с ним.
Юля охотно отвлеклась на вибрирующий телефон. Она оживленно потянулась к нему, но оценив содержание, возмущенно нахмурилась.

— Какой же адовый пиздец. — выдохнула она, качая головой.

— Что-то случилось? — слегка настороженно спросила Таля.

— В телеграм-канале вышел пост о паблике, который выставляет фото нерусских девушек. Там такой трэш в комментариях и сами посты... Тут и смерти желают, и чего только... А фото обычные! Если бы меня осуждали за снимки в купальнике, я бы давно уже горела на костре. — обескураженно произнесла Юля.

— Какой кошмар. — в абсолютном шоке произнесла Таля.

— Я перекину тебе пост. Отправьте им жалобы, пусть их наконец прикроют. Это просто нечеловечно! Марин, и тебе отправлю, пожалуйся тоже. — с запалом выдала Юля, глядя на экран.

Таля через ком в горле вздохнула, читая текст. И принялась бросать жалобы.

— Знаете, вот натравить бы на них мою тётю Риту! — рыкнула Юля.

— Она из полиции? — между прочим спросила Таля.

— Не-а, — не поднимая взгляд, ответила Юля. — Она охренительно умная компьютерщица.

— А разве программисты могут что-то изменить?

— О-о-о! Поверь мне, тёть Рита может всё.

Оставшуюся перемену Виталина обсуждала с Юлей все посты, которые удалось прочесть за это время. Марина почти их не слушала. Голова была тяжелой уже который день. После звонка на урок девочки направились к выходу, Арзамасова слегка отстала. Ей показалось, что она вот-вот упадет — в глазах темнело, но чем больше она моргала, тем хуже становилось. Она медленно дошла до туалета, останавливаясь у крана. Каждый шорох бил по вискам.
Поэтому Марина, против собственной воли, услышала разговор за закрытой дверью части уборной с кабинками. Слова прерывал тихий жужжащий шорох — звук затяжек электронных сигарет.

— ...он мне все ноги отдавил. Заколебалась я танцевать этот вальс. — она безошибочно узнала голос Бураевой. — Тебе повезло, ты хоть с Романовским танцуешь.

— О да. Ничего не скажу, он шикарный. Бедные семиклассницы, он уйдет — не по кому будет сохнуть. — вторую участницу диалога Марина знала ещё до того, как Вика сказала хоть слово.

— Я вообще не думала, что такое бывает, но да, по Тиму тут страдают. Ничего, учиться начнут. Тем более, у него девушка. — ответила Настя после очередной затяжки.

— Так ты знаешь? — удивилась Вика.

— Да все знают. — хихикнула Настя. — Но усердно игнорируют. Знаешь девчонку из десятого, рыжая такая?

— Ой, которая за ним всё таскалась? — развеселилась Вика. — Да, нехилое будет разочарование. Но это блять такой бред. Поговорят с Романовским пару раз, потом носятся, как собачки. Ни грамма самоуважения.

— Поговори мне о самоуважении. — съязвила Настя.

Марина почувствовала, как её руки покрываются отмирающей холодной коркой. Она вынесла себя из туалета. Показалось, что она усядется прямо на лестнице, ведущей на второй этаж, но какими-то силами Арзамасовой удалось донести себя до третьего. Она знала, что девочки сюда не пойдут — у них репетиция в актовом зале. И Марина ненавидела то, что знала про этот класс абсолютно всё.
Она слабо остановилась у двери в туалет на этом этаже. Если бы она съела хоть что-то, то это непременно оказалось бы под её ногами. Грудь сдавило — не продохнуть от сбившегося там страха. Паника колола каждый сантиметр кожи. Марина не чувствовала ног, и не поняла, как осела на пол, проскальзывая сжатым плечом по стене. Перед глазами неумолимо плыло, она не могла различить ничего перед собой.
Она не нужна. После ухода с курсов, Марк едва с ней заговорил. Настя всё время насмехалась над ней. Тим любил Вику, а Вика презирала Марину. Легко, превосходя, словно Арзамасова не была даже человеком. Она попыталась вспомнить его губы, после чего позвоночник словно переломился, заставив согнуться пополам. Виталина отдалилась. Так же просто, будто Марины никогда не существовало в её жизни.
Мама срывалась, заставляя Арзамасову жалеть о каждом прожитом дне. Классный руководитель ехидно прищурилась, когда Марина попросила перевести её в математический класс, прекрасно зная, как она бездарна. Отец просто позабыл о ней.
Марина была пустым местом. Марина ничего не стоила. В её жизни не было ни одного человека, который бы хотел, чтобы она была счастлива. И всем была безразлична её боль, её радость. Она сама была всем безразлична.
Коснулось лбом холодного кафеля. «Ни грамма самоуважения». «Которая всё за ним таскалась?». Арзамасова ненавидела себя за то, что даже в этот миг она представляла, как Тим подошел бы и просто обнял её. Вдохнул жизнь. Она просто хотела внимания. Хотела быть кем-то.
Но Романовский любил Вику. Которая значила, которая была на пике жизни. У которой не было вздорной матери, которая не жила в странной квартирке, у которой были друзья, макияж, спорт-зал, красивые социальные сети и прекрасное будущее. А Марина её ненавидела. Ненавидела поганый язык, которым Савицкая выдавала презрительные слова. В Вике словно собралось всё то, чего у Арзамасовой не будет никогда.
В миг злостного отчаяния, в миг паники и бессилия, Марина не знала, что делать. Но когда слёзы закончились, когда кафель стал ощущаться под телом, а дыхание вернулось, всё изменилось.
Иногда кажется, что мы не переживём боль. Это, как ни странно, надежда. «Пусть я умру здесь и она закончится». Но Арзамасова выжила. И тихие коридоры школы были свидетелем того, что оживил её лишь холодный беспомощный гнев.
Она знала, что сделает.

-

Четверг.

Виталина поправляет солнцезащитные очки, крепко держа Тима за руку. Школьный двор залит жаркими лучами солнца, двери уже были украшены шарами – завтра у одиннадцатого класса Последний Звонок.
Романовский искоса взглянул на неё, сжимая в другой руке льняную сумку с учебниками Тали, которые сегодня требовалось вернуть обратно в библиотеку. Они шли к середине дня, решив оба отоспаться после проведенной вместе ночи.
Как поразительно, что лишь сейчас она отважилась в первый и в последний раз прийти с ним на занятия, не пытаясь скрывать своих чувств. Сегодня после сдачи учебников она всё расскажет Марине. На этом, вероятно, их дружбе придет конец.
Кирова с достоинством приосанилась, остановившись у зеркала в холле школы. Она давно утомилась винить себя. Правда в том, что она любила Тима и делала множество попыток побороть эти чувства, но истинная связь не имеет условий возврата. Романовский встает за её спиной – статный, спокойный и открытый. Виталина мечтательно вздыхает, снимая очки и оборачиваясь к нему, чтобы уткнуться в его кожаную куртку и найти немного сил.

— Позвони, когда закончишь. – ласково перебирая пальцами ее волосы, произносит Тим.

— Ты серьезно уйдешь после одного урока?

Ответом служит краткий поцелуй, убеждающий – уйдет. Последует за ней когда и куда угодно.

— Всё, хватит смущать вахтера, иди. — с улыбкой отстраняется Виталина и забирает у Романовского сумку с книгами.

Тот лишь усмехается и направляется к лестнице. Прямо перед ним поднимается девушка. Её крашенные волосы постепенно вымывались. Стянутые в хвост, они покачивались за сутулой спиной.
Тим останавливается на одном из пролетов. Чудовищно было осознавать, что эта девушка любила его целый год, а он едва знал что-то о ней. Кем был для неё Романовский? За что она, эта несчастная Марина, полюбила его, не обменявшись и парой фраз, украв один случайный поцелуй?
Словно ощутив его присутствие, девушка замерла. Их взгляды пересеклись через скрещенные перила. Романовскому показалось, что в глазах Марины мелькнули слёзы — осуждающие, несчастные. Сочувственно опустив голову, он мысленно пожелал Виталине удачи в разговоре. И осознал, что ни в одной из вселенных, пожалуй, не смог бы полюбить Марину Арзамасову.

-

Кирова улыбнулась Светлане Михайловне – их библиотекарю – и отошла в сторону, позволяя Юле, которая едва вспомнила, где у них в школе библиотека, сдать свои практически нетронутые книги. Как эту девушку еще не исключили – загадка. Ожидая своей очереди, они разговорились и совершенно спонтанно решили сходить сегодня вечером в парк. Почему-то Тале казалось, что Юля её понимает.
Прислонившись к стене, её ожидала Марина. Виталина почти передумала рассказывать правду – Марину очевидно лихорадило. Глаза были настолько широко распахнуты, что казалось вот-вот оставят глазницы пустыми. Арзамасова безучастно смотрела перед собой. Знала бы Таля, какой страх терзал Марину. Но сделанного не воротишь. Месть свершилась. И кажется, вместе с рождением возмездия, Марина убила всё человеческое в себе.
Казалось, она вот-вот сорвётся с места и убежит. Как можно дальше, в непрогретые солнцем стены дома, в зловонный подъезд, под машину, с крыши, куда угодно. Но Марина ждёт. Потеет, ничего не слышит, мёрзнет и ждёт.

— Пройдемся? — переводя дыхание, сказала Таля.

Пройдутся. Марина не вспоминает, как когда-то таскала Талю по коридорам во время перемен. Она называла это «погулять», а сама всё ждала, когда встретит кого-нибудь из старших классов. Она не вспоминает, но это было. Что, если рассказать сейчас Тале? О том, что сделала. О том, как решила судьбу. Но слов нет, нет воздуха и даже злости. Только тошнота.

— Марин, есть кое-что, о чём я должна рассказать.

Таля останавливается в рекреации второго этажа. Коридор смотрит на них распахнутыми пустыми классами, где-то вдалеке слышна музыка из актового зала – репетируют Последний Звонок. Солнце слепит, бьёт в грязные школьные окна. Обычно Марина чихала от солнца. Но не сегодня.

— Прежде всего, я хочу извиниться. Я правда хотела сказать раньше, но не была уверена, а потом... Потом умерла бабушка, и я вообще ничего не хотела.

Марина быстро моргает, пытаясь вспомнить – говорила ей об этом Таля или нет? Как будто бы слышит впервые. И зачем она извиняется? Становится душно. Наверняка Таля захотела обсудить их дружбу, их отстранённость, а Марина была не готова. Сейчас ей вообще не хотелось ни с кем дружить.

— В общем, я – девушка Романовского.

Что? Нет, что? Марина улыбается, скривив губы.

— Звучит, наверное, странно, — Таля боится улыбаться. — Мы не так долго вместе, и я ни в коем случае не назло, правда.

Виталина словно отрекается от ребёнка. Она заботилась о Марине, любила её. Но больше не могла понимать, она ушла в другую сторону. Только теперь она признаёт, что действительно предала их дружбу. Предала, хотя не хотела, хотя несознательно. Она чувствует, как дрожат руки. Это больше не про её эгоизм, не про её вину. Это про несказанные слова, это про то, как она скрывала Тима в своей жизни с первого же момента. Когда-то ради Марины, после – ради себя.

— Мне очень жалко причинять тебе эту боль, но пойми, пожалуйста. Ты замечательный человек и ты обязательно найдешь своё счастье. Я всегда думала о тебе, я не решалась, но он... Он очень многое для меня значит, он был рядом и... Честно говоря, он совсем не такой, как кажется.

Виталина болезненно прикрывает глаза. Марина стоит, не двигаясь.

— Я уважала твои чувства к нему, и до сих пор уважаю. Это не плохо, но это всегда причиняло тебе только боль. Я понимаю, такие вещи не решаются за минуту, и я правда пойму, если ты не захочешь меня больше видеть. Я выбрала его и мне стыдно перед тобой, но это всё-таки не ошибка. Мы правда любим друг друга, и я не представляю жизнь без него теперь.

Она намеренно выглядела более жалко, чем чувствовала себя всё это время. Виталина полностью признала вину сейчас, и ей казалось, Марине нужно увидеть её униженной. Потому что она не знала, что ещё может скрасить сказанное.

— Всё, о чем я прошу тебя, это не винить себя. Правда, сейчас этого не нужно. У тебя обязательно будет лучшее, и любовь тоже будет. Ещё раз прости за всё.

Тале было жаль причинять эту боль, но о Тиме она не жалела. Это была правда – она предпочла его Марине, предпочла себя Марине. Так поступают люди, и это жестоко. Единственное, чего никогда не хотела Таля, — быть жестокой. Но она хотела всего остального, а значит стала жестокой.
Она ждёт ответа. Слёз или крика, вопросов, непонимания, осуждения. Ждёт презрения. Смотрит на растрепанный хвостик Марины, на сведённые плечи, на тусклую кожу и покрасневшие глаза. Но Марина молчит. Молчит, пока внимательно всматривается в суть Виталины. Кажется, она понимает. Понимает лучше, самой Тали, что она такое. Внезапно взгляд Марины теплеет, она широко улыбается и мягко произносит:

— Таль, ты ёбнулась?

Но продолжения услышать было не суждено. В соседнем крыле раздался страшный, рвущий вопль. Виталина обернулась, испуганно глядя в сторону коридора, ведущего к источнику звука. А Марина побежала к выходу из школы.

-

Большей части учеников уже не было: только старшая школа обязана была посещать до последнего дня, чтобы закрыть оставшиеся долги. Завтра всё закончится. Аккуратное старомодное форменное платье уже ждёт в шкафу, банты покоятся на тумбочке. Вальс отрепетирован так, чтобы опозориться, но не сильно.
Вот их класс, как на ладони, в до боли знакомом кабинете математики. Учительница, которая вела их с пятого класса, мимолетом поглядывала. Виктории казалось, что она сравнивает их. С доброй тоской смотрит на тех, кто совсем скоро исчезнет в пучине взрослой жизни. Вспоминает их наивность, их робость, их проделки.
Часть ребят писала последнюю работу по алгебре. Другие тихо переговаривались, сидя в противоположном конце класса. Пусть просто будут счастливы. Романовский перешучивался с Грученко. Вика вспомнила его в начале года — углы, опасность, импульсивная агрессия. Сейчас Тим держался свободно и казалось, что каждый шаг приносит ему большее удовольствие. После того, как Виктория узнала о его отношениях, она стала замечать долгие нежные взгляды, которые парень задерживал на той десятикласснице — Настя рассказала, что это была сестра Оксаны.
Сама Бураева сидела рядом с этой компанией, но то и дело поглядывала на Савицкую с неопределимой поволокой во взгляде — взволнованной и трепетной. Они потеряли много времени.

— Так что, куда после Последнего Звонка? — спрашивает Миша, перегибаясь через спинку стула.

— У меня квартира свободная, но пожалейте туалет. — отзывается Тим под одобрительные возгласы.

— Ничего обещать не могу. — пожал плечами Миша.

Виктория оглядела весь класс. Наверное, после разговора с Настей, вся злоба и ожесточенность утихли — так или иначе, она всегда хотела быть частью чего-то. И Савицкой показалось, что в будущем это станет возможно. Университет, автошкола, новые лица и будущее, в котором всё ещё будет одиночество и страх, но она надеялась, что кто-то примет их и разделит. Неокрепшие крылья распускались за спиной. Вика поздно научилась летать.
Она глубоко и с легкой грустью вздыхает. Маша сидит рядом, проверяя ленту Инстаграм. Савицкая не хотела брать сейчас телефон в руки, но внезапно заметила, что его экран светится от всплывающих уведомлений и уже не первую минуту, по всей видимости.

Сообщения пришли из семейного чата.
Савицкая в легком замешательстве берет телефон, пробегаясь напряженным взглядом по экрану. А после руки начинают дрожать. К горлу подступает невыносимая болезненная тошнота. Её слабо ведёт в сторону, стоящий на полу каблук подгибается и съезжает.
Первым сообщением был скриншот из знакомого Виктории паблика — того самого, который разрушил жизнь Камиллы. Только теперь на фото была не подруга Савицкой, а... Она сама. Зрение подводит, густой мутной рябью вторя пробивающей затылок крови.
Вика подрывается с места, хватая сумку. Она зажимает ладонью рот, но не чувствует... Совершенно не чувствует рук. Каблуки тяжело царапают кафельный пол, Вика не может контролировать ноги. Перед глазами плыло и кружилось, она сбрасывает обувь, проносясь по коридору всё дальше и дальше.
Савицкая буквально падает в дверь туалета на третьем этаже. Она не вспоминает, как в детстве они боялись этого места, потому что поговаривали, что здесь повесилась девочка. Она совсем мало понимает, где находится. Вика оседает у стены напротив кабинок, испуганно прижимаясь к ней мокрой от холодного пота спиной.
Телефон начинает разрываться от звонков: дядя, мама, отец, брат, тетя, снова мама... Вибрация буквально выворачивает тело наизнанку, ноги сводит судорогой. Тяжело проглотив соль во рту, Вика пытается усмирить непослушные пальцы и просматривает сообщения, число которых уже перевалило за сотню.
Она видит свои фотографии: полуголая, касается тела какого-то парня... Это Тим? Нет, Тима там не было. Вика не помнила, не помнила. Снимков было слишком много. Она беспомощно скулит, лицо заливает обжигающим холодом, который мелкими иглами отзывается на каждую судорогу век.

«Вика? Нет, не она»

«Прочитайте текст. Она»

«Вы совсем за ней не следите, что ли?»

«Вся в бабушку, какой позор»

«Теперь узнают, кто замуж возьмет»

«Как людям на глаза теперь показываться»

Позор. Позор. Позор.

Вика отбросила телефон, в животном ужасе глядя на вновь и вновь поступающие звонки. Она упирается ладонями в пол и кашляет от спазмов в сокращающемся горле, но тело настолько напряжено, что не может ничего из себя извергнуть. Горькая слюна тянется из уродливо искаженных губ — помада смазалась, оставаясь единственным цветом на потерявшем краски лице. Сумка упала рядом — вещи рассыпались перед дрожащим телом Вики. Она плакала без слез, издавая жалостливые слабые звук.
Всё кончено. Всё кончено.
Она не вернется домой — нет. Дядя разорвет её, вся семья отвернется. Никто не скажет ей ничего, кроме осуждений. Вика знает, какими они будут — в агрессивном недоверии, в разочаровании, в ненависти. Она не сможет это объяснить.
Все, кого она знала — все родственники, друзья и знакомые родственников, всё, что было миром Савицкой, рухнуло. На ней останется это клеймо — чистейших позор, ложь, бесчестие.
Звонки ненадолго стихли. Среди непрерывных сообщений из семейного чата, пробилось одно из социальной сети. Ей написала Камилла. Вика подтянула телефон. Подруга беспокоилась, просила быть осторожной, прикрепляя к сообщению пост. Вика решилась открыть его.
Грязь. Злоба. Презрение. В каждом слове.
Похабно, мерзко и ужасающе каждое её действие раскрывали в стотысячном усилении из призмы устоев. Но хуже поста были комментарии.
Её обещали найти, облить кислотой, изнасиловать «раз уж она себя в руках держать не умеет». Называли шлюхой, писали, что она позорит всю нацию. Стыдили её семью. Писали, что лучше бы ее убили, расчленили, сбросили части её тела в реку. Что лучше бы она вовсе не рождалась.
Виктория испуганно оглянулась по сторонам. Её плечи свело, грудь буквально разрезал каждый вдох. Тело перестало слушаться.
Новая порция уведомлений – отмечали её страницу вКонтакте, писали ник в Инастаграм, отправляли номер её телефона. Звонки на панели сверху стали поступать и с незнакомых номеров, а потом опять дядя, опять мама, незнакомый номер, опять брат... В комментариях к посту появился скриншот её геолокации – школа. Кто-то рядом, совсем рядом.
Вика визжит, глядя на дверь. Ей мерещится, что кто-то входит, но она моргает – и никого нет. Есть. Нет. Их много. Нет. Она одна. Нет. Она не сможет больше спокойно жить. Она не дойдет до дома. А семья ей не поможет, никто её не убережет. Она опять одна, опять бессильная.
Совсем как в тот день, когда над ней надругались. Вика снова лежит на боку, сжимая всё свое тело в комок, словно желая спрятать его в кровоточащем разорванном сердце. Рот раскрывается, губы кривятся в безмолвном крике. Она бессильно и испуганно стенает, впиваясь ногтями в колени.
Босая, ненавистная и презираемая всеми. Без чести, без защиты, без любви.
Савицкая невидящим взглядом скользит по полу перед собой. Слизь заполняет горло, позволяя продохнуть лишь через раз. Дрожащей, непослушной рукой она тянется к школьному пеналу. Розовому, нежному, яркому. Горбясь и подавляя тошноту, она вынимает из пенала канцелярский нож, по-детски неуклюже сжимая его в ладони. Он тихо щелкает, раскрываясь на несколько сантиметров.
Вика не может, просто не может увидеть мир, который стал необратимым. Не понимая, не отдавая себе отчета, она вонзает нож в бедро, проводя широкую линию под колено. Она кричит, но не слышно ничего, кроме животного хрипа. Черные колготки расходятся широкими полосами. Кровь вырывается из глубокого пореза, заливает кафель. Вынимая нож, она бьет себя по голени другой ноги, глубоко вонзая лезвие.
Дрожа от боли и страха, Виктория проводит по предплечьям, одержимо исполосовывая их глубокими порезами. В глазах мутно, кровь пропитывает её светлое платье с аккуратным кружевом по подолу. Все тело нестерпимо выжигает, её глаза широко распахнуты. Она сама не верит в то, что делает с собой, но просто не может остановиться.
Руки отказываются слушаться, немея от нестерпимой боли. Нож скользит в заполненных кровью ладонях.

— Нет... Нет... — повторяет Вика, чувствуя, как скользкое лезвие поднимается от ее ключиц к шее. – Помогите.

Она наконец плачет. Ничего не будет дальше. Ничего. Она не хочет это видеть... Она не хотела, не хотела. Пожалуйста.
Телефон не замолкает, но тело настолько отупело потери крови, что звуков она уже не слышит. Последнее, на что хватает сил — с неширокого замаха вонзить лезвие в шею, под челюсть, справа от горла.
Захлебываясь, Вика до конца верила, что это был её единственный выход.

-

Учительница прикрикнула в след Савицкой, напряженно выпрямившись.

— Она залетела, что ли? — попытался проявить остроумие Миша.

Весь класс недолго глядел на небольшую щель в двери, которую оставила за собой девушка.

— Или её тошнит от тебя. — заметила Настя, нервно поправляя край кофты.

Бураева поджала губы, убеждая себя, что это совсем не её дело. И всё же взгляд возвращался — то к выходу, то к недалекой подружке Маше, которая безразлично пожала плечами, вновь уставившись в экран телефона. Шли минуты, до конца урока оставалось около четверти часа.
Настя резко поднялась с места, твердым шагом минуя проход.

— Я проверю, как там Вика. Её долго нет. — оповестила она педагога.

— Оставь дверь приоткрытой. — попросила учительница, возвращаясь к проверке работ.

Бураева направилась к ближайшему женскому туалету, но тот был пуст, за исключением двух десятиклассниц. Сбитая с толку, Настя вышла, намереваясь вернуться в класс, но в другом конце коридора в ярком солнечном свете, падающем с окна, что-то лежало. Вытянув шею, она пошла вперед. Это были туфли — такой каблук в их школе носила только Савицкая. Они были косо сброшены набегу, указывая направление движения.
Вика пошла в дальний туалет. В замешательстве оглядевшись по сторонам, Бураева быстрым шагом пересекала коридоры. Предчувствие не вопило, но всё же отчего-то ей было важно знать, что Виктория в порядке.
Пора было признать: возможно... Возможно, Бураева любила эту вздорную глупую девушку.
На бегу заправив прядь волос за ухо, Настя остановилась у приоткрытой двери в туалет.
Не теряя времени, она распахнула её и прошла мимо первой комнатки с раковинами. Дверь, ведущая к помещениям с кабинками, была плотно закрыта. Опустив давно сломанную ручку, Настя потянула её на себя.
Через мгновение беззаботную тишину общеобразовательной школы от первого до последнего этажа пронзил ужасающий крик.

-

Вымытый актовый зал тихо ждал завтрашнего праздника. Шары в форме цифр складывались в год их выпуска. Оксана охватила себя руками, устало опуская взгляд. Позади стоял Марк.
Они должны были репетировать вальс, но вот урок уже почти подошел к концу, а они так и не прикоснулись друг к другу.

— Марк. – тихо позвала она, расправляя несуществующие складки на платье-жакете. Том самом, в котором Ксюша была на дне рождения Санченко.

— Да? – смиренно отзывается он.

— Ты понимаешь. – с печальной усмешкой говорит Оксана, оборачиваясь. – По-другому было нельзя уже давно.

Санченко мужественно поднял голову, открывая ей в своих глазах сердце, что примет любое последующее слово. Кирова прикусила губу, сдерживая слёзы.

— Ты – самый близкий, самый понимающий человек в моей жизни. И однажды я буду каждый день жалеть о том, что скажу сейчас.

Они оба задерживают дыхание. Школьники последний день, давно уж не дети. Их любовь началась в этих стенах, но как же наивно было предполагать, что она может просто остаться здесь.

— Мне нужно найти нечто в себе. Я просила тебя о времени, да, но теперь я даже предположить не могу, какой срок будет у моих поисков. Так я отпускаю тебя.

— Я хочу остаться. – хрипло признается Марк.

— Ты заслуживаешь жить без оглядки на меня. Это будут годы. Я потеряла себя. – признается Окс, позволяя бессильным слезам стекать по щекам. — Я не хочу, чтобы ты ждал меня. Пожалуйста.

Санченко чувствует резкий удар под ребрами, но не горбится. Он подходит к Ксюше, против воли вспоминая, как та улыбалась, лежа на его коленях в этом самом платье. В тот день всё изменилось.
Он мягко опускает ладони на её щеки, перекрывая горячие разводы слёз на них.

— Позволишь? – шепчет он, замирая в нескольких сантиметрах от её лица.

Она не в состоянии вымолвить и слова. Она крепко зажмурилась, чтобы остановить слезы. Кирова мелко кивает, выражая своё согласие. Марк невесомо касается её губ.
Ксюша была сильнее. Была умнее. Была права. Каждый день. И всё, что может сделать Санченко для неё – поверить в то, что она не ошиблась. Он отпускал её, не потому, что любил, а потому что не планировал прекращать.

— Десять лет. Двадцать. Сорок. – у самых её губ ломано шепчет он. — Сколько пожелаешь, Оксана. Но обещай стать счастливой.

— Я найду выход. – клянется Ксюша, прислоняясь к стене и провожая его взглядом.

Марк выходит из актового зала, сжимая зубы и утирая слёзы. Не Ксюшины. Его собственные слёзы. А после слышит чей-то визг этажом выше.

-

У Виталины уходит несколько минут на то, чтобы осознать, откуда точно идёт звук, что вызывал испуганную рябь по спине. Она старается не срываться на бег, но беспокойство не утихает. Не было места таким крикам в школе: они не были детскими или озорными. Казалось, что кто-то подвергается ужаснейшей пытке, и та не прерывалась. Стенания должны были складываться в какие-то слова, но их Кировой разобрать уже мешала пульсация в собственных висках.
Выбежав из коридора, она видит, как в залитой солнцем рекреации несколько человек, кажется, одновременно сходят с ума. У раскрытой двери в уборную замерла Людмила Георгиевна – пожилая учительница истории, но её Таля заметила намного позже.
На полу коридора стоял на коленях Санченко со слезами на глазах выворачивая руки Бураевой. Присмотревшись, Кирова поняла, что Марк просто держал Настю, но та вырывалась с такими усилиями, что разобраться в сплетении конечностей было не так просто. Санченко перехватывает Настю вдоль туловища – её руки темнеют от чего-то алого, на её лице и шее разводы, и вдруг Таля понимает, что вся толстовка Бураевой залита кровью. И кричала именно она.

— О Боже, Настя! – опускается рядом с ними Кирова, изумленно оглядывая лицо её лицо.

Раздраженная сетка разорванных сосудов перекрыла все глаза, подернутые мутной пеленой слез. Раскрасневшаяся кожа на лице хранила то, как Настя в исступлении проводила по ней залитыми кровью руками. Её буквально выворачивало, ноги непрестанно изгибались на кафеле, она тянула руки, её одежда задиралась.

— Настя, что случилось? Настя?! – пытается вразумить Таля, хватая в ладони её лицо.

Но это не возымело необходимого эффекта: Бураева только сильнее завизжала, отталкиваясь теперь от Тали. В этой агонии она бьет жесткой подошвой обуви прямо в грудь Кировой и та падает на бок, ненадолго теряя способность вздохнуть. И в этот миг крики Насти наконец получается разобрать. Она выкрикивала имя. Вика.

— Виталина! — слышится позади.

Таля различает, как в нескольких метрах появляется Романовский. Он бросается к ней, но внезапно замирает у открытой двери. Медленно моргнув, Тим отшатнулся от увиденного, прошептав что-то, а после, придя в себя, подбежал к Кировой. Оттащив её от буйствующей Насти, он, сжав зубы, поставил Талю на ноги. Она чувствовала, как крупно дрожали его руки. Окинув последним взглядом словно превратившегося в каменное изваяние Марка, Виталина обернулась к Романовскому, а после сделала несколько шагов к уборной, но Тим крепко удержал её.

— Не смотри. Срочно вызови скорую. — через силу просит Тимофей.

— Тим, что?.. — едва шевеля губами, спрашивает она.

— Вика покончила с собой.

Примечания:

Уважаемые читатели! Хотелось бы обозначить:

Всё описанное в главе - художественный вымысел. Ни в коем случае не считайте это позитивным примером или руководством к действию. Если вы попали в сложную жизненную ситуацию, непременно обратитесь к специалисту.
Также оставлю вам номер телефона доверия: 8-800-2000-122
Берегите свою жизнь.