Сторис
Начало и конец всех проблем. Чертовски соблазнительно. Кусок чужой жизни – нахуй не нужной. Кусок тех людей, чувства которых мы хотим ранить безразличием, людей нам не интересных, пустых. И все же они вмещают в эти пятнадцать секунд всё, за что мы их ненавидим. Что нас притягивает. Градиентный кружочек, в котором содержится новое начало, новый виток, новая причина. Быстротечное потребительство.
Сторис – отражение жизни всего поколения, которое может узнать, измениться, влюбиться и разочароваться за пятнадцать секунд. Иногда мы их ждем, иногда оставляем на сутки нетронутыми. Незамеченным то, что нуждается в том, чтобы быть замеченным. И чтобы уважать нашу культуру пустой динамики, вместим всё в формат сторис.
Свайп.
Траурная процессия. На их похоронах обычно роскошные рестораны, погребальные венки с золотистым напылением на цветах, самая красивая скотская скорбь. Траурный кортеж Виктории Савицкой непозволительно скромный. Три человека. Пожалуй, Вика могла бы оскорбиться раньше. Но она умерла не той, кем была. Она успела сделать шажок к свету перед вечным светом, ну знаете. Ей больше не нужно было внимание.
Дядя Гасан — его даже не пришлось бы отмечать, настолько он всем знаком, — идет впереди. Это очень достойно – признавать свои ошибки. Но дядя Гасан не признал. До последнего изнурял полицию, подключал все связи, чтобы раскрыть это убийство. Он всё ещё проклинал убийцу своей племянницы, хотя убийца был в гробу. Красивый убийца с некрасивым шрамом во все брюхо и исполосованным телом. Этот убийца был наказан. Но остались и не наказанные. Шепчущиеся, исходящие ядом, целующие своих детей, думающие. Чтобы написать комментарий с пожеланием убийства всё же нужно подумать. Неохотно и чуть-чуть.
Культ молчаливой любви родителей. Но пока родители выражают любовь действиями, есть ли смысл удивляться, что дети выражают свою боль, страхи и сомнения действиями? Говорить их так и не научили.
Только потом с ними поговорят. Расскажут, как тяжело и стыдно их терпеть.
Семья Виктории была способна решить любые проблемы. В каждой инстанции были связи, на каждого члена семьи приходился не один миллион рублей. Но они не могли наказать, остановить или пригрозить Виктории. А значит, они не всесильны. Тяжело думать, что ты всесильный и не быть им, вообще-то. Очень тяжело.
Но тяжелее хоронить единственную дочь, которой осталось два месяца до совершеннолетия. Навсегда два месяца.
Свайп.
Отмечать Виталину Кирову в сторис теперь тоже нет смысла. Её знает вся школа. Но сама Таля узнала об этом только в первый день своего одиннадцатого класса.
Линейка на школьном стадионе – трудно представить более базовое событий, молодая директриса произносит речь, бездарный танец-флешмоб четвёртого класса, поставленный Кристиной Ржевской. Первоклассники с надеждой смотрят в будущее, если дети способны надеяться. Способны ли?
От духоты кружится голова. Хорошо, что она плотно позавтракала. Шепот, переглядки – она не заметила этого, когда только подходила в своей параллели, но теперь это жужжало кругом, словно надоедливые мухи. Она различала «Романовский».
А что Романовский? Долго целовал её перед отъездом в аэропорт, оставил ключи от квартиры, писал тонну сообщений. И сейчас. Он присылает фото главного здания университета. Питер пасмурный, но тёплый – написал Тим.
Таля хочет поднять телефон и отправить в ответ фото скучной линейки, но слышит совсем рядом:
— Да пошли вы все нахуй. Давайте сейчас разберемся, кто из вас кого здесь трахал.
Это огрызается Юля, пробиваясь в первую линию к Тале. Девочки из параллельного, которых Юля разбила, понуро переглянулись. Юля пахла сигаретами, следом за ней подходит Паша, красноречиво закрывая обеих своими плечами.
— Привет, родная, — уныло здоровается Юля, доставая из сумки банку энергетика.
— А что там такое? — простодушно спросила Виталина.
Юля тянула время, делая глоток за глотком, а потом долго смотрела на Пашу. Тот только пожимал плечами, качая головой.
— Короче, киса, расклад такой: эти долбоебы видели фото... Вики. И короче, походу, думают, что она из-за Тима это всё...
Таля загнано опускает взгляд. Она видела эти фото и не раз. Только однажды по собственной воле. В тот же вечер, когда Вики не стало, они облетели всю школу. Пока полиция назначала явку для дачи показаний и третировала классного руководителя, остальные поражённо смотрели на изнанку жизни старшеклассников.
Тим в те времена говорил непривычно много. Он видел тело Вики. И в тот вечер сидел на кухне. Рядом с открытой бутылкой виски стоял заваренный липовый цвет. Он думал, что напьется, но пить не мог. Он объяснил Тале, то что не требовалось, — что на фото не он, что он чертовски жалеет, что ушел тогда. Он думал, что может это исправить.
Заиграла песня про «учат в школе». Таля трагично обвела линейку взглядом. Она не видела Марину, но знала. Никто не отважится травить её в открытую, но весь год слухи будут расти и жить.
— На тех фотографиях не Тим... У него татуировка на руке.
— Они думают, что фотки отзеркалены, — мрачно ответил Паша.
— Ахуенно они думать умеют, — закатила глаза Юля.
И как объяснить всё? Случилось то, чего Таля всегда избегала, — она и её ближайший человек стали объектом самых жестоких сплетен. Если Талю спросят, она ответит. Но расскажет ли она однажды то, что знает на самом деле? Что понимает, кто дал старт этим событиям? Кто убил Вику Савицкую.
И эту правду не вместить в пятнадцать секунд.
Свайп.
Пустые глаза. Кадр выставлен снизу. Она хочет выбить окна. Она хочет очень многого в последние недели. Чтобы не капала слюна, чтобы не полоскало изо всех дыр, чтобы ушла боль и горло не болело от криков.
Она долго и упорно шла к этому. Своего рода карьеристка, но вместо строгого костюма – старая растянутая футболка, которую не жалко заблевать. Она очень успешна. Ей не хватило самую малость, полграмма, полстопки, времени и глазомера. Ненависти к себе и окружающим. Она почти взошла на Олимп, вместо лаврового венца – пена на губах и непослушная жесткая челюсть.
Настя Бураева – отметку неоновым шрифтом, пожалуйста — почти получила свой передоз. Для динамики разобьём на секунды: тело, крик, слёзы, вес, ещё вес, родная квартира, запертая дверь в комнату, ещё и ещё, зажигалка, иглы, порошок, тело, сладость, невыносимая боль, конец.
Но вместо забвения – новое пробуждение каждый день. В клинике, где её терпят. Возможно напрасно.
— Сука! Сука! Пошли нахуй! Все блять отойдите от меня!
Ударьте меня по лицу, сильнее, ну пожалуйста. Наконец.
— Да въеби мне наконец! Давай бл-я-я-ть, — вопит она.
Визг, визг, несколько мужчин, белое и белое.
Ей повалили на пол.
— Ты думаешь это нахуй больно?! Сука! Сука!
Многим позже это превратилось в:
« А вы знаете, доктор, а вы знаете, у меня была подруга. Она нахуй вскрыла себя, было пиздатое слово, ща.... Выпотрошила. Но это когда кишки, да? Кишков... Кишок не было. А хули вы так смотрите? Вы все тут ебанутые, вы это знаете? Вы не так хуево смотрели на меня, когда я блевала в углу, во-о-н там, помните же?»
Будет ли она сдавать экзамены в резервные дни? – единственный вопросик в окошке. Возможно. Со скобочкой. Вот так: возможно)
Свайп.
Ещё немного. Закрывай глаза и представляй светлые волосы. У Ксюши был неестественный прогиб в пояснице от гимнастики. Марк кладет руку на поясницу, двигается быстрее. Но там только ямочки.
Полгода не было никого, он не касался. Томился, тяжелел, но не мог.
Зачем ему это? Зачем общежитие, если может снимать квартиру? Зачем пары, если он хочет только спать? Зачем иметь, если не ту?
Ксюша ушла. Он не имел права страдать. Все они настрадались, в конце-то концов это – не смерть. Смерть они видели. Нет, чёрт! Не думай о смерти. Девушка под ним что-то шепчет, Марк упирается головой в подушку. Слушай дыхание, мать твою.
И вот, он впервые впустил кого-то. Новое тело, новая кожа, новые улыбки и флирт, от которого подташнивало. Оксана оставила ему завышенные требования к девушкам – кто не она, те не хороши. А ещё важную привычку: предохраняться.
Жаль, что нельзя было обезопасить своё сердце одной упаковкой около кассы. Жаль, что нельзя было пройти курс таблеток, провериться и узнать, что происходит и как лечить. Не сыпь, не воспаление и не диагноз. Память.
Как оценить память? А как её оценили бы вы? Тяните ползунок.
Свайп.
Пара по матанализу. Он пишет, не отвлекаясь на телефон. В нём Таля сообщает, что взяла билеты – прилетит в феврале, после сессии. Он хочет отвлечься. Дом – университет – одинокие прогулки. С тусовками покончено, слегка одиноко.
Тепло, тревога, будущее. Это нравилось Тиму. Нравилось представлять, как Таля въедет в его съемную квартиру на Крестовском, как будет смотреть в ростовые окна, просить остановить машину около какого-нибудь древнего здания и фотографировать его за рулем. Он всё ещё вспоминал о том, что не исправил.
Университетская жизнь – та же школа. Но теперь, когда однокурсники хвалились, кого они затащили в койку из красавиц университета, Тим подавлял желание закричать. Вечером он созвонится с доктором Полянским. Они планируют закончит с сеансами к Новому году. Романовскому потребовался почти год, чтобы поставить всё в голове на место. Он знал, как реагировать. Знал, как не разрушать чувствами. Не случилось бы больше ситуации, которая вывела бы его из строя... Или?..
Дэн — однокурсник, с которым Тим выходил курить — толкает его локтем и показывает фото на экране телефона. Обычная девочка с короткими кучерявыми волосами. На фото она щурится от слепящего солнца. Щеки и нос ярко вырисованы румянами и веснушками.
— Вкрашилась в тебя, отвечаю. Вчера писала, спрашивала, как тебя зовут.
Тим медленно откладывает ручку, просит убрать телефон и вынимает из сумки пачку сигарет. Выходит из аудитории, идёт по незнакомым коридорам. Без куртки к заднему выходу. Курить. Он узнал слово «краш» совсем недавно. Возможно, знай он его раньше, история сложилась бы иначе. Возможно, он понял бы, как поступить. Возможно, была бы жизнь.
Он не говорил с той десятиклассницей, которой нравился. Он не обижал её, не отвергал и не поощрял. И всё равно ошибся. Таля объяснила ему.
И как на это реагировать в этот раз? Ни одного жеста, минимум появлений и четкая позиция. Не позволить влюбиться. Не позволить ошибиться. Он никогда не поймёт, как стоило поступить. А другие, вероятно, знали лучше. Разговоры доходили и до Тима, он имел репутацию насильника. К этому времени она уже постепенно забывалась, но какой толк. Он всё ещё не знал, как поступать. Другие знают лучше, конечно.
Им просто нужно отправить реакцию.
Свайп.
Марина стоит у стенда с краской для волос. Незаметный цвет – какой он? Какую девушку никогда не выхватят из толпы, не вспомнят и не пожелают рядом?
Она не думала о совершённом. Вчера мама почти ударила её. Братика от папы назвали Ярославом. Он родился за день до дня рождения Марины. Она поступит в педагогический. Факты, факты, факты.
Она всего раз снова представила, как даёт интервью. Она не знала, почему у неё берут интервью, за какие заслуги. Но если раньше представляла триумф, то теперь только падение. Она оправдывалась. И когда дошла до заветного «В чём сила?», то осеклась. Марина никогда не признала бы этого, но ответ был лишь один. «Во лжи».
У Марины не было вопросов, их больше никогда не будет. У неё были только ответы. Только «да» и только «нет». Голосуйте в окошке. Решите наконец что-то за неё.