Часть 10.
Уроки тянулись мучительно долго, и концу второго Бао была готова продать душу Кроули, лишь бы все это закончилось.
Но, благо, настала спасительная для все учеников, длинная перемена. То самое райское времечко, когда можно успеть и поесть, и поспать и без палева убить парочку человек, закопав их в горшке с фикусом...
Но не суть, не суть...
Бао забилась в самый дальний угол и, подозрительно оглядываясь, достала из рюкзака свое любимое, удивительно целое, шоколадное пирожное. Секунда, и она готова была вонзить свои зубки в эту аппетитную крошку, но, знаете, бывают люди, которым просто не везет... Так вот Пак была чертовым дегустатором проблем.
Черт знает, почему ей не сиделось на уже нагретом местечке. В общем, она решила, что сидит ну вообще не по фэн-шую, и отправилась на поиски нового пристанища. Но кто же знал, что в этот самый момент, второй главный рукожоп школы тоже решил побродить по их уютному, школьному Средиземью, в поисках уединения.
В общем, дорогие читатели, представьте миниатюру:
Школьный коридор. По всюду шляются мерзкие людишки. Нужно донести поднос со всем содержимым в целости и сохранности, никого не сбив\убив\покалечив. Это Спарта. Либо ты, либо тебя. Искра. Буря. Эмоции. Какой-то мелкий гном с пироженкой в руках. А нет, не какой-то, а са-мая любимая ученица Намджуна — Бао. Поднос на полу. Все вокруг в томатном соке. Несчастные бутербродики с сыром и колбаской пали смертью храбрых. Пироженка гнома улетела в горшок с пальмой. Боль. Отчаяние. Безысходность.
— Блять, сука, пропади оно пропадом! — взвыла Бао, со слезами на глазах глядя на свою ненаглядную, измаранную в комьях грязи, пироженку.
— За язычком следи, леди, — недовольно пробормотал Намджун, который сам, ну прямо-таки не в восторге был от сложившейся ситуации, но он, как человек разумный, пытался держать себя в руках. Тем более, он, как никак, учитель. Да и по-хорошему, сейчас Ким должен был отвести девушку к директору, но он уже слишком привык к ее выкрутасам, да и как-то в лом, если честно.
— ХУЕДИ, — выругалась блондинка, обессиленно топая ножками. — Я это пироженко должна была растянуть на неделю, а теперь у меня нет ничего!
— Айщ, да не истери ты так, коротышка, — Нам подошел к девушке и понимающе похлопал ее по плечу. — Ну хочешь... я куплю тебе другое пирожное? — осторожно спросил Ким. — Тем более, своего завтрака я тоже лишился.
— Нет, спасибо, — пробурчала Бао.
— Ну... а хочешь, я отменю все желания? Все-все, — проблема в том, что у Намджуна не было защитной ульты против детей, которые вот-вот расплачутся, а Пак давно просекла эту фишку и нередко ее использовала.
— Точно?
— Точно! Только не реви.
— Круто, ну, тогда я на географию. До свидания, сонсэнним, — в последнюю фразу блондинка вложила всю свою язвительность. А Намджун лишь фыркнул. Давно Бао не называла его сэнсэннимом или учителем. Почуяла свободу, дурацкая девчонка!
***
— Так значит, Джин уехал, и даже не попрощался? — приуныв, Тэхен нахально сдвинул с подоконника горшки с цветочками, и примял его своим прекрасным задом.
— Да, — протягивает Чонгук. — У него не было времени, он едва успел мне позвонить, — парень оочень долго репетировал свою речь, так что, сейчас он говорил уверенно и правдоподобно. Так, что все сразу поверили.
— Он, хотя бы, будет приезжать на каникулах? — Чимин, прикусив нижнюю губу, облокотился об парту.
— Конечно. А еще, — брюнет хитро улыбнулся, подошел к Чимину, похлопав его по плечу, и игриво подмигнул. — Завтра вернется его сестра, Джинхо, она была... у матери. Думаю, скучно тебе не будет.
— Джинхо? — встрепенулся Пак. — Мы с ней знакомы.
— Когда успел? — удивленно хлопает глазками Тэхен.
— А вот, — хитро растягивает губы в улыбке красноволосый, откидывая голову назад, и вспоминая мельчайшие детали его прогулки с красивой, темноволосой девушкой.
***
— Эй, Сохи, на тебе лица нет, — Бао подходит к подруге и бережно кладет ладошку ей на плечо.
— Да, мелкая, что-то случилось? — взволнованно бормочет только что подошедшая Джису. Они хоть и знакомы всего ничего, но брюнетка чувствовала сильное волнение за эту малышку.
— Н...нет, все хорошо, правда, — с трудом выдавливает из себя Чжан, прикрывая глаза и шумно втягивая воздух. Кожа девушки была пепельно-серой, губы бледные и потрескавшиеся, к горлу накатывал тяжелый ком, а в голове сильной кружилось.
— Ты должна пойти к врачу, — серьезно говорят подруги. — Мы проводим.
***
Вам когда-нибудь, посреди ночи, звонил лучший друг и говорил, что у него лейкимия?
Джинхо с сонным раздражением бросила взгляд на настенные часы, стрелки которых прочно застряли на цифре четыре. Зевнув, она осуждающе пробормотала:
— С чувством юмора у тебя всегда были проблемы, — шатенка закатила глаза, с разочарованием осознавая, что сон как рукой сняло и, благодаря этому хервой шутнице, она не уснет до самых занятий.
На том конце провода послышалось приглушенной, тяжелое сопение. Между девушками затянулось мучительное молчание, которое разбавляли Бао, что-то бормотавшая во сне, и машинные гудки, раздающиеся где-то вдалеке. Джин до крови прикусила нижнюю губу, даже не обращая внимания на алую струйку, стекающую по ее подбородку. Она просто боялась нарушать это почти спасительное молчание.
— Малявка, ты же знаешь, я никогда бы не стала шутить на такую тему, — сосредоточенно сказала Сохён, Чхве отчетливо услышала дрожь в ее голосе.
— Знаю, — тихим, осипшим голосом, выдавила из себя Хо, пытаясь остановить мелкую дрожь, охватившую ее тело.
Телефон со стуком выпал из ослабевших пальцев, экран вдребезги, но все равно.
В то мгновение Чхве показалось, словно ее погрузили в плотный, непроницаемый панцирь.
Все звуки будто бы пропали.
Ноги подкосило, она скатился по стенке, на пол, рядом с разбитым телефоном.
Тишина проникла в его сознание.
Плотная, вязкая, чертова, невыносимая тишина.
Это та самая тишина, что поглощает пятилетнего мальчишку, узнавшего, что на заводе, где работает его отец, случился мощнейший взрыв и в живых не остался никто; мать, что получила письмо, о том, что ее сын пропал без вести, выполняя задание в тылу врага; тишина, пожирающая изнутри девушку, которая только что потеряла своего еще нерожденного ребенка.
Уже не сдерживая эмоций, девушка рыдала навзрыд, крича так, что, казалось, грудная клетка не выдержит и разорвется от этих звериных криков. Веки уже опухли и покраснели от слез.
Она не слышала ничего, что творилось вокруг. Даже не чувствовала, как чьи-то сильные, крепкие руки обхватили ее плечи, как чей-то голос шептал ей на ухо что-то успокаивающее.
Джинхо кажется, что она парит в воздухе. Открывает глаза. Понимает, что ее окружает толща воды. Темная, мутная, больше похожая на густую, вязкую кровь. Начинает судорожно хватать губами воздух, но вместо этого чувствует, как легкие заполняются водой. Хо ушла на дно. Ее тело лежит неподвижно; волосы будто парят в воздухе, иногда прилипая к лицу. Она словно наблюдает это со стороны, не в силах ничего поделать.
Но тут над ее ухом раздается тихий, взволнованный и до жути родной голос:
— Ну очнись же ты, Чхве Джинхо! У кого из нас рак, черт возьми?! — этот голос, словно спасительный крюк, тащит ее со дна.
Она резко открывает глаза и видит вокруг себя толпу людей. На их лицах читается страх и беспокойство. Быстро, тяжело дыша, шатенка пробегается по их лицам взглядом. Бао, Сохён, Чимин, Тэхён, Юнги и Джису. Чувствует на своей спине чью-то горячую ладонь. Сохи положила голову на плечо девушки, нашептывая что-то успокаивающее.
— Сохён, — она пытается позвать подругу, но из груди вновь вырываются одни лишь хрипы. Чжан отстраняется от девушки и смотрит в ее опухшее, покрасневшее от слез лицо. При обнимает за плечи, перебирая темные, спутавшиеся волосы девушки. Джинхо чувствует, как потихоньку начинает приходить в себя, успокаиваться, сердце перестает бешено стучать, дыхание восстанавливается. Но теперь шатенка чувствует, что вот-вот вновь расплачется. От своей слабости, глупости, эгоизма.
Сохи поставили смертельный диагноз. Может, ей осталось жить неделю, если не меньше, а она ведет себя как последняя эгоистка.
— Простите меня, — тихим, но уже более окрепшим голосом, пролепетала Чхве, не в силах взглянуть на друзей.
— Ну и заставила же ты нас поволноваться, — с напускной злостью, скрывающей волнение и дрожь, выдавил из себя Чимин.
— Я слышала, как что-то упало и разбилось, — Бао взволнованно теребила край своей футболки. — Думала, сначала, может грабители. Взяла лампу, хотела херакнуть, а ты валяешься на полу, а рядом телефон.
— Вы знаете? — шепчет Джинхо, мокрыми от слез глазами глядя на друзей.
— Да, Хо, мы знаем, — так же тихо шепчет Юнги, глядя однокласснице в глаза. — И мы боимся за Сохён не меньше тебя.
— Но сейчас 21 век, рак в большинстве случаев лечится, все будет хорошо, — продолжает Чимин, он гладит шатенку по спутанным волосам, заглядывает ей в глаза, улыбается, пытается хоть как-то скрасить ее боль, теплящуюся в сердце.
Ребята переглядываются и кивают. Им тоже хочется устроить истерику, разреветься, разбить пару тарелок, хоть как-то выпустить пар, но они все держатся. Держатся ради друг друга. Ради самих себя. Сдастся один — сдадутся и другие. За все это время они стали лучшими друзьями и теперь эта проблема одна на всех. И они справятся. Обязательно.
— Когда ты узнала? — дрожащими губами выдавливает Джин.
— Еще неделю назад, просто не знала, как все это сказать, — Сохён встает с кресла, где сидела до этого, и подходит к темноволосой девчонке, садясь на корточки. — Я сходила к врачу, у меня было подозрение на рак, мне выписали направление в онкологию и, в общем, эти подозрения оправдались. Но, Хо, не плачь, не смей плакать! Ребята держатся, я держусь, даже малышка Бао. Бао, которая ревет над грустными песнями и из-за того, что у змеек даже ручек нет! — Ты поняла меня, Чхве Джинхо? Ты обещаешь, что больше не будешь плакать?
— Обещаю, — тихим, обессилевшим голосом бормочет она, а в голове вопрос: « Почему именно Сохён? ».
ты принимаешь все близко к сердцу, а потом разрываешься на части. ты пытаешься все объяснить, но едва успеваешь начать, эти детские слезы появляются из ниоткуда.
***
Юнги шел по ночной, сеульской улице. Ему, сука, чертовски хотелось на бухаться! До потери памяти, до заплетающегося языка, до качки из стороны в сторону, до ебаной, спасительной отключки. Лишь бы не чувствовать боли, огненным шаром горящей внутри, лишь бы не видеть улыбки Сохён, которая в любой момент может оказаться последней. Юнги хотел забыться. Юнги хотел умереть.
***
POV Мин Юнги
Выпиваю очередную бутылку соджу, сверлю пустоту красными от недосыпания глазами. Ложусь спать, а в груди словно пожар. Так болит, что хочется выть. Просыпаюсь, и все по новой. Бутылка соджу, боль в груди, страх неизвестности. Беру телефон и захожу в сообщения. Пишу единственному, кто может понять меня в данный момент. Чья боль такая же сильная, как и моя.
Юнги: я не хочу ее терять...
Чонгук: я тоже, хён.
Чонгук даже не обижается, не помнит тех слов, что написал я ему в порыве ревности. Господи, как же я ему за это благодарен.
Чонгук: Ты сумел отпустить Лис?
Юнги: ... нет, и не смогу. поэтому, я хочу тебя попросить кое о чем.
Чонгук:?
Юнги: не бросай ее, пожалуйста. я знаю, ты тоже любишь ее, пытаешься казаться невозмутимым, но твои глаза чертовски тебя палят. я уверен, ты сможешь подарить Сохён ту любовь, которую она заслуживает.
Чонгук: Но...
Юнги: Так, вот не надо сейчас отпираться. Ты никогда не умел врать.
Чонгук: Спасибо, хён.
Чонгук: Я чертовски люблю тебя, старик. Люблю до боли.
Юнги: Так, а вот за старика завтра пояснишь!
***
— Мне страшно, Тэхён, — Бао смотрит на парня карими грустными глазами, полными не выпущенных слез.
— Не бойся, — голос Кима звучит не очень уверенно, но на губах играет ласковая, успокаивающая улыбка. Единственное, чем он может поддержать девушку. — Все будет хорошо.
— Правда? — наивно и по-детски шепчет девчонка, поджимая губы.
Тэхен не узнает себя. Никак. Это совершенно не то, что было месяц назад. Он теряется. В своих мыслях, эмоциях, желаниях. Во всем. И это пугает. Но Тэхен будет улыбаться. Ради Бао. Ради девочки, верующей в сказки. Ради девочки, надеявшейся на чудо. Ради девочки, ловившей на коже солнечных зайчиков. Ради своей принцессы в разорванном платье, маленькой, потерянной куколке.
— Правда.
***
Чимин и Джинхо сидели в парке, на лавочке. Молча, даже не глядя друг на друга, смущенно отведя глаза. Это молчание тяготило.
— А что ты любишь? — этот вопрос неожиданно сорвался с губ Чхве. Она посмотрела на Пака.
— Я люблю стихи... люблю битлз... — Чимин поворачивается к девушке, задумчиво глядя в карие, по-оленьему большие глаза. — Сказать еще?
— Скажи...
— Я немного люблю тебя.
***
не умирайте. не спрашивайте. просто орите!
нет, не сегодня! не сдавайтесь, не плачьте, поднимите руки!
нет не сегодня!
эй, нет, не сегодня!
прицельтесь. готовы. огонь!
***
Дом был двухэтажный, деревянный. Казалось, что стоит только чихнуть, и это старое, прогнившее домишко рухнет на месте. Позади дома возвышалась могучая, плотная стена леса, а трава здесь была по колено. В зелени спеша по своим делам, перебирая крохотными лапками, и стрекоча, водилась кишмя букашек-таракашек и прочих мелких детищ матушки природы. И, прошу заметить, это все старая-добрая корейская зима. Лишь тонкий, полупрозрачный ковер из снежинок напоминал, что сейчас, как никак, декабрь.
Хосок, у которого с живой (и не живой) природой отношения, мягко говоря, были так себе, нервно сглотнул, проматывая в голове уже десятую кинопленку ужастиков с участием его любимого и осы-убийцы, гадюки-вампира, бабочки-зомби и муравья-слендермэна.
Здесь Джису и Юнги провели все свое детство. Каждая мелкая щепочка, каждый ржавый гвоздик, напоминали ребятам о своем прошлом. О том, как они сбежали из дома в лес, решили стать великим путешественниками, и через два часа их нашли и устроили взбучку. О том, как они дрались подушками, пололи осточертевшую картошку и собирали противных жуков, о бабушкиных оладьях по утрам, о запахе дедушкиного крепкого табака. О том, как летом они лежали на чердаке, рядом, совсем близко, и клялись что никогда не расстанутся. О том, как они были бесконечны.
Слегка прогнивший пол был покрыт слоем пыли, по углам развешана узорная паутина, пахло сыростью. Джин пару раз чихнул и уже представил, как будет все это драить, отчищать, мыть и... просто каееф.
Ребята шли по дому осторожно, пытаясь лишний раз не дышать, словно они были героями какого-то голливудского ужастика.
Нам дошел до выключателя и нажал на него. Загорелся свет и послышался шорох чьих-то маленьких лапок. Хосок нервно дернулся.
Идея провести рождественские каникулы вместе, где-нибудь за городом, пришла в (еще не лысую) голову Сохён, которая каждую секунду своей оставшейся жизни хотела быть рядом с друзьями.
— Как давно вы здесь были? — поинтересовался Тэхен, и провел пальцем по столу, находящемуся у окна, в зале.
— Года три назад, — задумчиво сморщился Юнги, припоминая. Да, три года назад. Три года назад умерла бабушка, а через месяц и дедушка. С того самого момента они и не приезжали.
— Через три дня Рождество, — с задумчиво-озабоченным лицом открыл истину Хосок, почесав рыжеволосый затылок, окидывая дом беглым взглядом. — Ну что, за уборку, ребзя?
***
Когда Сохён вошла в зал, парни, до этого что-то бурно обсуждавшие, затихли.
Ну, вы просто представьте перед собой невысокую, симпатичную девушку в коротких, джинсовых шортах и клетчатой рубашке, завязанной под грудью. И плевать, что это всего лишь семнадцатилетняя малолетка. И плевать, что это твоя лучшая подруга. Пошлые мысли напрашиваются сами собой.
Но первый пришел в себя Юнги. Он схватил со спинки дивана свою кофту и тут же накинул на плечи девушки. Парни тихо, но недовольно заворчали. Мин показал им кулак и зло посмотрел на брюнетку:
— Коротышка, ты совсем охуела?
Сохи отшатнулась от него и нахмурилась. Чего это на него дошло? Головку, что ли, на солнышке перегрел? Девушка стянула с себя кофту, скомкала, и отбросила в угол.
— У тебя проблемы?
— Это у меня то проблемы? — Мин возмущенно топнул ногой. — Моя... подруга одета как... шлюха, и еще говорит, что у меня проблемы?!
Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Сохён пыталась держать себя в руках. Сжала кулаки до такой степени, что костяшки побелели. Прикусила нижнюю губу. Но все это было четно, брюнетка почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы обиды. И когда это она успела стать такой истеричкой? Хотя, подождите-ка минуточку, только что парень, которого она любит, назвал ее шлюхой.
Шлюхой, Карл.
И да, возможно он был в чем-то и прав, и она выбрала не лучший наряд, но черт, шлюха!
Сохён училась в средней школе, ей тоже было тринадцать лет, и ее одноклассники в этом возрасте считали, что если девочку обозвать шлюхой, то это мега-круто с его стороны. И Сохён тоже обзывали. И она не обижалась, потому что знала, что на умственно отсталых челопуков не смысла обращать внимания. Но ведь Юнги... Юнги это совершенно другое.
Она, не сказав не слова, развернулась и выбежала в прихожую, а затем и на улицу.
« так молода ».
« так испорчена ».
« так несчастна ».
***
Пройдя заросший дикой вишней сад, девушка пришла к озеру, про которое ей рассказывала Джису, пока они добирались.
Только здесь Сохён смогла дать волю чувствам. Откинувшись на колючий, душистый ковер из травы, не обращая внимание на тонкие кружева снега, она зажмурила глаза и расплакалась. Навзрыд, до боли в грудной клетке, до тяжелого комка в горле.
Такой истерики у Чжан не было лет с десяти, когда она узнала, что Санта Клауса не существует, а детей находят отнюдь не в капусте.
Послышались шорохи где-то позади, Сохён всхлипнула, попыталась утереть слезы (что, конечно же, у нее не вышло), и повернулась. Около большого, раскидистого дуба стоял Чонгук.
Чон дурашливо тряхнул темной шевелюрой и сел перед Сохи, заглядывая в покрасневшие, опухшие глаза с детским интересом. Подперев подбородок кулаком и он продолжал что-то внимательно выглядывать, будто бы в глазах девушки можно было найти ответы на все вопросы. А улыбка не сходила с его чуть пухлых губ.
Странный он, этот Чон Чонгук. Но... очень милый. А еще, Сохён знала, что нравится ему. И от этого ее сердце мучительно сжималось, при виде его детской улыбки, при взгляде в темные, игривые глаза. Это ужасно. Это очень ужасно, когда тебе признаются в любви, но ты не можешь ответить взаимностью... Ты понимаешь, что мир этого человека рушится, но ничего не можешь поделать. Ты просто ничего не испытываешь к этому человеку. Ты его не любишь. А любишь мудака Юнги, который называет тебя шлюхой.
Сохён тоже стала смотреть ему в глаза, понимая, что плакать уже не хочется, и что все проблемы, казавшиеся ей концом света пару минут назад, сталь словно кучка бессмысленного пепла.
Они приблизились настолько, что смогли соприкоснуться лбами. Чонгук моргнул и резко отстранился.
— Айгу, я проиграл! — досадливо фыркнул он. Засунул руку в карман джинсов и минуту что-то там искал, сделав сосредоточенную моську. — Вот она! Держи, это твой приз, как победительнице великой битвы века в гляделки, — на ладони Чона лежала круглая, жевательная резинка нежно-розового цвета.
Чжан улыбнулась и благодарно кивнула. Ммм, вишневая. Ее любимая. Приятная сладость моментально наполнила рот.
— Спасибо... Чонгук, — выдохнула брюнетка, чувствуя как по ее венам растекается счастье, рассыпаясь мелкими кристалликами радости, морем плеская внутри, заполняя полностью.
Чонгук радостно кивнул. Темная челка упала на лоб. Он встал с земли, отряхнул штанины от сора и, как истинный мужик, подал Сохён руку.
— Ну что, давай на перегонки? — Чон игриво подмигнул брюнетке и виртуозно поиграл широкими бровями. Не дождавшись ее согласия, он резко рванул с места.
— Эй, так не честно! — возмущенно воскликнула Чжан, усмехаясь, и тоже рванула с места.
« я хочу, чтобы ты чаще улыбалась. у тебя прекрасная улыбка. » </right
***
Со смехом и шутками, они наконец-то добрались до дома. На пороге их встретил взволнованный Джин. Он бегло осмотрел парня и девушку, убеждаясь, что они не поранились, не истекают кровью, и вообще, живы-здоровы. И стал быстро-быстро говорить:
— Господи, вы живы. Сохён, Юнги так волновался. Вас два часа не было.
— Два часа?! — одновременно воскликнул Сохи и Гук. Им казалось, что они сидели на берегу озера какие-то мгновения. А тут... два часа.
— Да. Сохён, пожалуйста, поговори с Юнги. Хорошо? — в его глазах читалась мольба и Чжан не смогла отказать.
Она кивнула и первым делом побежала в свою комнату. Надо все-таки переодеться. Ведь именно это и стало, скажем так, « яблоком раздора ».
Брюнетка переоделась в свободную, застиранную футболку и джинсовый комбинезон с декоративными лямками, свисающими вдоль штанин. Волосы собрала в небрежный пучок.
***
— Я просто волнуюсь, понимаешь? Ты замечательная, Сохи, и меньше всего на свете я хочу, чтобы какой-нибудь мудак вроде меня сделал тебе больно.
— Ладно, я понимаю, — тихо выдохнула девушка.
— И именно поэтому ты больше не будешь так одеваться. Ладушки?
— Ладушки.
<right> « где-то между нашим смехом,
глупыми ссорами и шутками,
долгими разговорами —
я влюбилась ».
***
Здесь пахло пылью, лавандой, которую бабушка любила класть в наволочки подушек и страницы книг, и детством. Джису садится на голый, деревянный пол, покрытый изрядным слоем пыли, берет в руки первую попавшуюся коробку, откидывает крышку. Платье. Длинное, жемчужно-белое, шелковое, с пышной юбкой и лифом, усыпанным маленькими, декоративными кристалликами. А еще здесь небольшая заколка в виде серебряной ветки с цветком. Это свадебное платье бабушки. В другой коробке Джису нашла костюм, из темной, немного жесткой и грубой ткани. От костюма пахло тяжелым, крепким табаком, потом и старым, почти выветрившимся одеколоном. Это запах детства. Это запах дедушки, точно такой, каким его помнила малышка Су. В других альбомах старые, немного помятые фотографии. На одной бабушка и дедушка в день их свадьбы. Они улыбаются. Они целуются. Они счастливы. В другом альбоме маленькие папа Джису и мама Юнги. Едят малину, так, что детские, счастливые мордашки перемазаны сладким, липким соком. Купаются в речке. Катаются на велосипедах. Сидя в обнимку. Третий альбом посвящен Юнги и Джису. Он похож на альбом их родителей, но в самом конце мелькают фотографии маленькой сестренки Юнги. А потом родители Юнги и отец Су умерли в катастрофе. Бабушка с дедушкой были не в силах перенести этого. Это так ужасно, когда дети умирают раньше родителей... Но еще больнее, смотреть на фотографии людей и осознавать, что больше никогда их не увидишь. Джису не заметила, как начала плакать.
— Воу, неужели ледяная королева, Ким Джису, умеет плакать? — Ким сразу догадалась, кому принадлежит этот насмешливый голос.
— Уйди, Хосок, — фыркает девушка, даже не глядя на рыжеволосого. — Мне сейчас не до твоих издевок.
— Я пришел не для того, чтобы поиздеваться, — он садится рядом, слегка обнимая Джису за плечи. — Я же люблю тебя чуть ли не с пупочка, забыла?
— Как такое забыть, — брюнетка закатывает глаза, но понимает, что на душе как-то полегчало.
— Так то лучше, — Чон показывает большой палец и залихватски подмигивает. — С потекшей тушью и угрюмым личиком ты похожа на Джокера, — Хосок улыбнулся.
Джису влюблена в его улыбку. Но никогда не признается в этом. Даже самой себе.