4
В столовой пахнет рыбой и тоской.
Это запах, от которого хочется сбежать в окно, даже если ты не на первом этаже.
Я сижу за столом у окна, ковыряю макароны вилкой. Напротив — Кирилл, как всегда ест так, будто это его последняя еда в жизни.
— Слушай, а ты с этой своей актрисой давно репетируешь? — спрашивает он с полным ртом.
— Не моя она.
— Ну не кричи.
Я не кричу. Просто устал.
Алиса заходит в столовую. Я её сразу замечаю.
Она проходит мимо раздачи, даже не глядя.
Не берёт поднос. Просто садится у стены, достаёт воду из сумки, делает пару глотков и смотрит в телефон.
Я замечаю, как у неё дрожат пальцы.
— Она что, не ест вообще? — спрашивает Кирилл, не понижая голос. — Типа, живёт на воде и воздухе?
— Заткнись.
Он поднимает брови, смотрит на меня внимательно.
— Ну ты извини, но твоя подруга скоро исчезнет.—в шутку говорил Кирилл и даже улыбается.
это не смешно. Я не понимаю, что происходит, пока не чувствую, как сжимаю вилку в руке. Зубцы впиваются в кожу.
Кирилл затихает. Первый раз за долгое время.
— Ладно, — говорит, — не хотел задеть. Просто... ты слишком много на неё смотришь. Будто сам не знаешь зачем.
Я не знаю.
Репетиция в зале.
Я читаю вслух, как диктор с холодом в голосе. Алиса сидит на полу, прислонившись к декорации.
Сцена про доверие. Я тянусь к нужной странице.
— Ты снова не ела, — говорю не по тексту.
— А ты снова не по сценарию, — отвечает она устало.
У неё в голосе нет колкости. Только пустота.
Руки на коленях дрожат. Она почти незаметно приседает, будто ноги не держат. Потом резко встаёт.
Становится у сцены.
— Просто немного устала. Всё нормально.
— Я пойду. У меня кружок.
— Какой?
— Беседы с потолком. Очень продуктивный.
Я не смеюсь.
Потому что что-то в ней... как будто сжимается внутри, и от этого хочется либо крикнуть, либо уйти.
Она уходит.
А я остаюсь. Как всегда.
***
Дома пахнет пылью и тишиной.
Мать в зале, курит у открытого окна. Телевизор фоном гонит новости, где всё плохо, но никто не удивлён.
— Ты был в школе? — спрашивает, не оборачиваясь.
—нет, торговал наркотиками и у меня уголовка.
— Не начинай. У меня голова болит.
Она говорит это каждый вечер.
У неё голова болит с тех пор, как отец стал ночевать на работе. А может, ещё раньше. Я не отслеживал.
Я сажусь за стол. Раскладываю тетрадь, учебник, ручку.
Делаю вид, что учусь. Хотя чувствую что щас засну.
Иногда мне кажется, что мама говорит со мной, потому что так принято.
Как будто мы играем в игру «нормальная семья».
Утром — «не забудь бутерброды», вечером — «поел?».
А всё остальное время — будто мы соседи, которые случайно живут в одной квартире. Я слышу, как она в зале выключает телевизор. Потом — звук пробки от вина.
Не громко, не нарочно. Просто ритуал.
У нас много ритуалов. Отец, скорее всего, в цеху или в гараже, где работает.
Раньше он приходил и садился рядом. Молчал. Потом говорил что-то типа:
— Мужик — это тот, кто молчит, когда больно.
В семь лет я думал, что это — сила.
Сейчас мне кажется, что это просто способ не быть рядом. Уйти от своей семьи и не видеть ее. Мы виделись в последний раз неделю назад.
Он зашёл на кухню, взял банку с кофе, сказал «передай маме», и вышел.
— Ты давно с отцом разговаривала?—
спрашиваю через дверь.
— Что?
— Говорю, ты с ним давно говорила?
молчание.
— У него работа. Нам всем надо работать, Влад.
— А нам всем надо притворяться, что всё нормально?
Она не отвечает.
Я выхожу на балкон.
Воздух — холодный, влажный.
Где-то на соседнем этаже орёт телевизор. Вдалеке — шум машин.
И я стою, смотрю в ночь, и думаю, что мы с Алисой оба — дети с пустыми руками.
Просто кто-то голодает телом, кто-то — тишиной.
Ночь.
Мать опять не выключила свет в коридоре.
Он горит тускло, как уличный фонарь в тумане. Бьёт под дверь моей комнаты.
Я лежу.
Слышу, как она ходит по кухне. Мягко, в тапках, как будто не хочет, чтобы кто-то знал: она ещё не спит.
В тринадцать лет я думал, что она сильная. Что пьёт, потому что не справляется. А значит — старается.
Сейчас я понимаю: просто не знает, как быть.
Как будто мы с ней два человека, которых посадили в одну лодку, но не дали вёсел.
Иногда мне снится, что она говорит:
«Ты стал совсем взрослым».
Но не как похвалу — как обвинение.
Словно я должен был оставаться ребёнком, чтобы ей было легче.
Утро снова начинается как выстрел в темноту.
Я встаю, собираюсь почти на автомате.
На кухне мать уже ушла. Посуды нет. Завтрака — тоже.
Только записка:
"Деньги на полке. Купи что-нибудь поесть."
Я не голоден.
В школе — математика.
Учительница машет журналом, как флагом. Кричит. Говорит:
"Если вы так и будете лениться, вас ничего не ждёт."
Я думаю, что это неправда.
Нас всё равно что-то ждёт. Просто не то, что она имеет в виду.
На перемене Кирилл подваливает, жуя что-то из автомата. Он рассказывал мне о очередной девчонки которая его поцеловала.
мне было плевать. правда. меня не волновали девушки Кирилла. меня волновала Алиса. Потому что в голове — её пустые глаза и слова:
«Не поела. Организм психанул».
Как будто это просто сбой в системе, а не крик о помощи.
На репетиции она сидит на полу.
Не поднимается. Просто читает с листа.
— Ты нормально себя чувствуешь? — спрашиваю. Осторожно.
— Нормально. — отвечает слишком быстро.
У неё дрожат руки. Губы пересохли. Кожа — тонкая, как калька.
— Может, съешь что-то?
— Влад... — Она выдыхает. — Ты не врач. И не святой. Просто... пожалуйста.
Она не просит — отгораживается.
Я чувствую, как внутри что-то сжимается.
Злость? Беспомощность?
Почему я вообще...
Почему мне не всё равно?
Я отхожу. Становлюсь у края сцены.
Смотрю в зал, пустой, как воздух между людьми, которые вроде бы вместе — но давно не рядом.
И думаю:
"Если человек тает на глазах, но сам этого не признаёт — ты имеешь право встревать?"
Или лучше сидеть в стороне, пока он умрет?
После репетиции я снова один.
Алиса уходит молча. На ходу натягивает капюшон. Почти не смотрит на меня.
За все время мы не поговорила даже нормально. Я начал думать, что мы сможем хоть чуть-чуть сдружиться.
Но она — поставила точку.
Я не иду за ней.
Просто стою.
Как будто мой вес хоть что-то удерживает в этом дне.
Я возвращаюсь домой, уже почти темно.
На улице холодно, и ветер рвёт волосы, как будто хочет выдуть из головы все мысли.
В квартире тихо.
Мать ушла на ночную смену — на работе так часто бывает.
Отец — уехал к друзьям. Говорит, что "немного подышать".
Я раздеваюсь медленно, ощущая, как одежда становится тяжёлой и влажной от дождя и если мне не показалось, то был еще и снег. Прям под конец Ноября, но новогоднего настроения не было.
Я сажусь на подоконник, смотрю в мокрое стекло. Вижу отражение — своё, тусклое и немного неузнаваемое. Внутри — пустота, которую сложно заполнить.
Но рядом — мысль, что может, не всё потеряно. Ведь иногда даже в самом длинном коридоре появляется свет. Я не знаю, какой именно, но он есть.
И если идти — может быть, удастся дойти до выхода.
Свет в конце коридора.
И я засыпаю с этой маленькой надеждой облокотившись всем весом на окно