Алиса:9
Я не знаю, когда именно всё началось.
Не могу указать день или момент — никто ведь не просыпается с мыслью: «хочу исчезнуть».
Это приходит тише.
Как сквозняк — сначала просто зябко, потом уже не дышать.
Мне было, наверное, лет одиннадцать. Или двенадцать. Я стояла у зеркала, рассматривала себя в майке, и мама сказала:
— У тебя уже щёчки. Надо чуть поменьше сладкого. А то потом тяжело будет...
Она не сказала это со злостью.
Просто... как факт. С улыбкой.
Как будто забота.
А я запомнила. Щёчки. Сладкое. "Потом тяжело".
В седьмом классе я впервые не пошла на физру, потому что в раздевалке кто-то сказал:
— У Алиса попа как у бабы.
Я посмеялась вместе со всеми. Но потом, дома, стояла перед зеркалом с расстёгнутыми джинсами и смотрела. Сравнивала. Мерила пальцами.
И начала считать.
Сначала — калории. Потом — шаги. Потом — конфеты у подруг, которые ела раньше без раздумий. Потом — ужины.
А потом — весы. Они стали храмом.
Плюс сто грамм — и я ненавидела себя. Минус — и я улыбалась, как будто это оценка за контрольную. "5". Молодец.
Все спрашивали:
— Почему ты не ешь?
Я говорила:
— Просто не хочу.
На деле — это было похоже на войну. Я ела яблоко и плакала. Я пила воду и чувствовала вину, будто это торт.
Я училась притворяться.
В какой-то момент начали замечать. Говорили:
— Ты что, болеешь?
— Сильно похудела.
— У тебя ключицы торчат, как ножи.
Я улыбалась:
— Просто хорошо сбросила.
Потом — кружилась голова.
Потом — не могла встать с кровати.
Потом — в зеркало смотрела не я, а что-то серое и вытянутое.
И всё равно — ела половину яблока и думала, что это слишком. Хотя оно вызывало еще больше потребности к еде.
Влад...
Он ничего не говорил. Не лез, но по началу пытался как и все.
Но однажды протянул мне варежки. И я впервые за долгое время почувствовала — меня кто-то видит. Не как "странную девочку, которая ничего не ест". А как живую.
Я не стала внезапно здоровой.
Я всё ещё смотрю на тарелку с тревогой. Я всё ещё боюсь хлеба. Я всё ещё умею делать вид, что сыта, когда внутри — пусто.
Я не знаю, куда это всё идёт.
Это пока не любовь.
Я не готова.
Но Влад — как тихий свет в конце подъезда: ты не знаешь, зачем он там, но от него почему-то чуть теплее.
Мы с ним не говорим громко.
Наша дружба — как записка на полях.
Незаметная, но важная.
Он иногда подаёт мне чай, не спрашивая, пила ли я до этого.
Иногда кидает смайлик в переписке — не чтобы я ответила, а чтобы я знала: он на связи.
Он даже не трогает тему еды.
Но я знаю, что он всё понимает.
Потому что однажды, после репетиции, он сунул мне в карман банан и сказал:
— Он не страшный. Можешь выбросить, если захочешь. Просто... вдруг нет.
Я не выбросила.
Я не съела сразу.
Я носила как амулет, а после дома съела, Без слёз.
В школе — странное время.
Все суетятся: елки, костюмы, дурацкие подарки на "тайного Санту".
А я будто всё это смотрю издалека.
Как будто на сцене, где я — массовка.
Но потом кто-то кричит:
— Алиса, ты опять в облаках!
И Влад чуть шатает.
— Вернись на землю, актриса.
И я улыбаюсь.
И это — настоящее.
Не из вежливости. Не из защиты. А потому что, чёрт, он — умеет. Он умеет вернуть туда, где хоть немного легче.
Иногда мне хочется рассказать ему всё.
От начала до конца.
Про зеркало. Про первую диету. Про сон, где я съедаю торт и просыпаюсь с паникой.
Но я пока не могу.
Я пока не знаю, как.
Пока — просто рядом.
Просто вместе на репетиции, где он бросает текст в воздух, а я ловлю взгляд.
Где он смеётся, а я впервые чувствую: я не одна.
Он не герой.
Не спасатель.
Не мальчик с бантиком "идеальный".
Он сам весь — как сколок.
Иногда у него в глазах такая усталость, что хочется обнять, не говоря ни слова.
Иногда он смотрит в окно слишком долго.
Иногда он просто исчезает в себе.
И я не трогаю.
Потому что знаю — мы оба учимся быть.
Не лечить.
Не чинить.
Просто быть.
И, может быть, это самое важное, что сейчас может быть между двумя людьми.
Я снова стою у зеркала.
На мне — костюм для новогоднего выступления.
Смешной, нелепый, с пайетками.
Я вижу своё отражение — и оно не вызывает отвращения.
Пока нет любви. Но уже нет ненависти.
Это прогресс.
В дверь стучат. Я вздрагиваю.
— Алиса, ты готова? — голос Влада.
Я смотрю на себя.
На кости. На синяки под глазами. На худые руки, торчащие ключицы.
На меня.
— Да, — отвечаю.
— Сейчас выйду.
И — улыбаюсь.
Впервые за долгое время — не отражению.
А себе.
Сцена — как горячий воздух.
Свет слепит, ноги дрожат, сердце гремит внутри, как барабан.
Но я стою.
Передо мной — зрители. Школьный зал, полный родителей, детей, учителей, тех, кто пришёл «посмотреть».
А я — часть спектакля. Героиня, не по сюжету, а по существу.
Я не играю — я просто дышу.
Рядом — Влад.
Он не говорит многого, но когда бросает реплику, у него в голосе та самая нота, что будто поднимает тебя за руки.
Он как будто верит — и ты веришь с ним.
Я говорю текст. Слова легко ложатся на язык, как будто не учила — просто вспомнила.
А зал будто затихает.
Я вижу чью-то мать, как она кивает, как будто узнала себя.
Слышу, как кто-то хихикает в углу.
Чувствую, как Влад кидает взгляд — чуть сбоку, как "я здесь".
Финальная сцена.
Мы стоим вместе. Смотрим в зал.
Аплодисменты.
Я не кланяюсь. Просто улыбаюсь. Впервые — с чувством.
За кулисами суета. Кто-то обнимается, кто-то переодевается на ходу, кто-то снимает сторис.
А я стою в углу.
Смотрю на руки.
На себя.
И вдруг — мне хорошо. По-настоящему.
Я — не только тело. Я — что-то большее.
***
Когда я дошла до дома, снег начал таять.
Он хрустел под подошвами, тяжело, мокро, как будто день сам устал. Влад не стал меня провожать, я отпустила его к маме чтобы он помог ей с покупками.
Открываю дверь.
С порога — напряжение. В воздухе. Как гром перед бурей.
Сразу — голос отца.
— Ты вообще слышишь, что я говорю, или ты опять в своём этом молчании?!
Он орёт. Срывается. В голосе — злость, но не свежая, а застарелая. Как ржавчина.
Я замираю, снимая ботинки.
— Ты думаешь, я не вижу, как ты на меня смотришь? — снова он. — Как будто я чужой в своём доме!
— А ты разве не стал чужим? — тихо отвечает мама.
Я чувствую, как сжимаются плечи.
Они не видят меня. И это — даже к лучшему.
— А, ты теперь философ? — голос отца рвётся выше. — Значит, всё — я виноват, да? Я один!
— Я устала, — мама говорит медленно. — Я больше не могу жить вот так. Постоянно с ощущением, что надо держать щит.
И вдруг — шорох. Глухой звук.
Я знаю этот звук.
Он швырнул что-то. Или стукнул по столу. Или...
Я подхожу ближе к кухне, но не вхожу.
Слышу, как мама резко делает вдох — коротко, как от боли.
— Ты... ты что, ударил меня?.. — её голос уже дрожит, но не от страха. От ужаса, от шока.
Молчание.
Долгое. Густое.
Потом — скрип стула. Он уходит. Быстро.
Дверь — хлоп.
Я вхожу.
Мама стоит у стены. Одна щека покраснела. Она не плачет. Только держится за край стола.
— Мам... — я говорю тихо. Почти не дышу.
Она поворачивается.
В её взгляде — стыд, усталость, любовь, боль, всё сразу.
— Всё хорошо, Алиса. Уже всё. Скоро я соберусь и мы уедем от него. Обещаю.
Но я вижу: не хорошо. Не уже.
Она просто не хочет, чтобы я видела её сломанной. И я знаю—она сдержит обещание.
Я подхожу, обнимаю её. Сильно. Без слов.
Слышу, как она тяжело дышит. Как пальцы дрожат на моей спине.
И тогда я понимаю: мы обе умеем молчать.
Но, может быть, пора начинать говорить.