10
Иногда, чтобы почувствовать, что что-то меняется, нужно просто немного подождать. Или, наоборот, перестать ждать.
После выступления всё будто выровнялось. Школа шумела как обычно, звонки били по ушам, учителя ругались, но я... как будто ходил с чем-то внутри. Не то чтобы счастьем — нет. Но чем-то похожим на свет.
Алиса стала появляться чаще. Просто садилась рядом на репетициях, кидала мне короткие взгляды. Смеялась тихо, если я что-то мямлил или ошибался. Мы больше не говорили о тяжелом — и это было правильно.
Сцена, театр все это стало моей любимой ежедневной рутиной.
В какой-то момент я понял, что жду этих её полушагов. Её появлений в коридоре.
Даже просто взгляда.
И она — как будто знала.
— Тебе идёт эта кофта, — сказала она однажды.
Небрежно. Почти мимоходом.
Но я запомнил. Потому что это был не просто комплимент. Это было: я смотрю на тебя.
— Спасибо. Ты тоже сегодня... — я замялся. — Ну, красивая.
Она не смутилась. Только чуть склонила голову, как будто это нужно было уложить внутрь.
— Спасибо, Влад.
Просто и честно.
В тот момент я почувствовал, как сердце будто щёлкнуло. Не громко.
Но с того момента оно стало звучать иначе.
Однажды мы остались вдвоём в актовом зале. Все ушли. Репетиции не было, но мы оба как-то остались.
— Хочешь — сыграем что-нибудь? — спросила она, крутя в пальцах шариковую ручку.
— Без текста?
— Ну да. Просто — сцену. Любую.
Я подумал.
— Давай так: ты сидишь на остановке. А я — тот, кто подошёл и не знает, как заговорить.
— Слишком близко к жизни, — сказала она и улыбнулась. — Давай.
Мы разыграли сцену. Глупую. Немного неловкую. Но она смеялась — по-настоящему.
А я...
Я ловил каждое её движение. Как свет от окна ложится ей на щёку. Как она дышит, когда слушает. И в какой-то момент я понял:
Я не хочу, чтобы она просто выжила.
Я хочу, чтобы она жила рядом.
После этого мы начали переписываться. Почти каждый вечер.
Ничего важного: шутки, картинки, мысли.
Но эти «ничего важного» стали для меня якорем.
В какой-то день она написала:
«Я сегодня съела целую булку. Без страха. Просто потому что захотелось. Влад, это было лучше, чем я думала.»
Я долго смотрел на экран.
И потом написал:
«Ты — больше, чем болезнь. Я тобой горжусь.»
Она ответила сердечком.
И я понял — это не просто знак. Это она.
Потихоньку, по грамму, она возвращается к себе.
***
Снег сошёл. Остался лёд, но и он начал таять.
Однажды она подошла ко мне в школе, просто так. Не перед репетицией. Не между делом.
И сказала:
— Пошли сегодня не домой?
— Куда?
— Не знаю. Просто... не домой.
Мы пошли. Молчали много.
Сидели на скамейке у замёрзшего фонтана. Ели какие-то печенья, купленные в первом попавшемся ларьке.
Она говорила, что когда-то хотела научиться танцевать. А я — что в детстве боялся лягушек.
И было просто.
Я смотрел на неё и знал: я влюбляюсь.
Тихо. Без шума.
Я просто хотел быть рядом. Всегда.
***
Вечером дома — тишина. Отец так и не позвонил. Мама варит суп, но больше греет воздух, чем еду.
Я захожу в кухню, открываю окно, достаю пачку сигарет, оставленную ещё от его отъезда.
Молча вытягиваю одну, прикуриваю. Дым первый — резкий, горький. Горло жжёт.
Мама поворачивается. Смотрит на меня.
— Дай одну, — говорит она. Не как просьбу. Она командует.
Я протягиваю. Она прикуривает. Становится у окна. Мы стоим рядом, курим в тишине.
— Я не одобряю, — говорит мама. — Но понимаю.
Я киваю. Мы не смотрим друг на друга. Смотрим в тёмное окно, где отражается только наше молчание.
— Он не вернётся, — говорит она.
Я снова киваю.
Мы оба знали это. Просто нужно было, чтобы кто-то сказал это вслух.
— Мне жаль, — говорю я.
Она улыбается уголком губ.
— Мне тоже. Но, знаешь... ты у меня есть. И я — у тебя. Уже неплохо.
Мы докуриваем. Она тушит бычок. Кладёт руку мне на плечо. Не как мама. Не как строгий взрослый. А просто — как человек, уставший, но всё ещё живой.
Я чувствую, как это важно.
В комнате пахнет табаком и бульоном. За окном — мягкий свет фонаря.
Я ложусь на кровать, смотрю в потолок и думаю:
иногда любовь начинается не с признаний.
А с тишины.
С плеча.
С того, что кто-то не ушёл.