12
Утро было странно лёгким.
Как будто внутри что-то ещё спало, и будить это не хотелось. Я проснулся без будильника — сам, в ровной тишине, в редком спокойствии, которое приходит, когда всё кажется на своих местах.
Квартира была пустой. Мама уже ушла, и это даже к лучшему — я мог варить кашу не думая, проливать чай и сидеть на подоконнике с глупой улыбкой.
Пальцы всё ещё помнили, как вчера Алиса коснулась моей щеки.
Губы — её дыхание.
Это не было чем-то большим. Это было... точным. Настоящим.
И я не хотел спешить. Пусть идёт как идёт. Она рядом — этого хватит.
В школу я шёл медленно, как по снегу, которого уже нет. Под ногами — только лужи и гравий. А внутри — всё ещё тот самый день у моря. волосы на ветру. Голос, который звучит даже в паузах.
Я хотел видеть её снова. Хотел просто — чтобы она стояла рядом.
В школьном холле было шумно. Слишком. Всё гудело, как будто мир громко жил — но не для меня.
Я прошёл к своему шкафчику. Переобулся. Кивнул Кириллу, который уже жевал что-то шоколадное, как всегда не вовремя. Он начал что-то говорить — кажется, про новую училку по истории — но я только махнул:
— Позже, я в актовый.
Он кивнул, удивлённо:
— Алиса с тобой?
— А как же, — ответил я автоматически, и только потом понял, что не видел её.
Я поднялся на третий этаж.
Дверь в зал была не закрыта. Толкнул. Тяжёлое дерево сдалось с характерным щелчком.
Внутри — темно. Только полосы света с окна, падающие на сцену.
Тихо.
Я прошёл внутрь.
Пусто.
Не совсем — просто... без неё.
Я подошёл к месту. Тот самый угол, где всегда стоял стул с её курткой. Где был термос с облепихой. Где она иногда рисовала на полях сценария.
Пусто.
Ни куртки. Ни кружки. Ни привычного «Привет» с прищуром.
— Алиса? — позвал я.
Эхо не ответило.
Я прошёл за кулисы, заглянул в подсобку, где хранились декорации. Проверил гримёрку.
Пусто.
Стал листать чат в телефоне. Последнее сообщение — ещё вчера вечером. Простое «До завтра».
Я ответил тогда смайликом и сердцем. Не получил ничего в ответ.
Сел на край сцены. Подумал: а вдруг заболела? Или опоздала...
Школьный звонок звенел, как будто надо мной.
Я сидел в полумраке и чувствовал, как в сердце начинает нарастать тихое, вязкое волнение. Без причин. Без слов. Просто — холод в солнечный день. Вышел в коридор. Медленно. Начал спускаться.
На втором этаже столкнулся с Катей из параллели. Та, что всегда красит глаза, как у панды, и хихикает над всем. Она взглянула на меня, прищурилась. — А ты чего такой... потерянный?
— Алису не видела? — спросил я, стараясь звучать спокойно.
Она пожала плечами.
— Её вроде нет. Ушла куда-то с утра... Не знаю точно. Только слышала, как классная с кем-то обсуждала: типа с матерью, вроде срочно, без сборов...
Я замер.
— Что значит — «ушла»?
— Ну я не в курсе, Влад, — Катя развела руками. — Просто слышала обрывки. Что-то типа "вынуждена уехать", и всё. Не факт даже, что на долго. Спроси у кого-то поближе, я с ней не общаюсь. Она ушла, болтая что-то в голосовом. А я остался — стоять в пустом коридоре.
Снова достал телефон. Набрал её номер.
«Абонент временно недоступен».
Попробовал снова.
Тишина. Даже гудков нет. И вот тогда — не сразу, а с задержкой — пришло чувство.
Как будто под тобой треснул лёд. Не резко, не с криком. А просто... перестал быть. Я сел на подоконник.
Смотрел в окно. Двор, деревья, дети бегают — весна. Всё живёт.
Только её — нет.
***
Я сидел, смотрел в окно, пока пальцы не начали мёрзнуть от стекла.
Слишком светло. Слишком весело было снаружи — как будто мир не заметил, что из него исчез кто-то важный. Если она уехала... должна же быть хоть одна взрослая, официальная версия.
Хоть кто-то.
Директор.
Он всегда знал всё. Даже то, о чём не говорил.
Слышал каждую жалобу, каждый родительский звонок, видел записи с камер, читал дневники. Он — как нейтральный бог школы: вечно уставший, вечно в курсе.
Я пошёл к его кабинету. Дверь кабинета директора была приоткрыта. Я постучал, нерешительно.
— Да? — голос, глухой, как будто он уже знал, зачем я.
Я вошёл.
Он сидел за своим столом, опираясь на локоть, просматривая какие-то бумаги.
— Влад, да? — он поднял глаза. — Слушаю.
— Алиса... — начал я, и горло пересохло. — Алиса Плисецкая. Вы... вы не знаете, где она?
Пауза.
Он посмотрел на меня немного дольше, чем обычно смотрят взрослые.
Вздохнул. И не стал юлить:
— Она уехала. Срочно. С матерью.
Слова упали в воздух, как снежки, в которые вложили камни.
— Куда?
— Не имею права говорить точный адрес. Но не здесь. Далеко.
Я замер.
— А... вернётся?
Он снова помолчал.
Отложил ручку. Посмотрел мне прямо в глаза. Не строго. Скорее... по-человечески. Как будто понимал, что мне нужно.
— Не думаю, Влад.
Там не отпуск. Там — всё.
Мне стало трудно дышать.
Я кивнул. Не потому что понял — потому что больше ничего не мог сделать.
Хотелось спросить, когда она уехала, почему так срочно, почему не попрощалась. Но слова в горле путались. Он, кажется, понял.
Я сжал пальцы в кулак. Очень медленно. Так, чтобы не дрожать.
— Спасибо, — выдавил я. — до свидания
Он кивнул. Не встал, не стал читать нотации.
Я вышел, стараясь не хлопнуть дверью.
Коридор снова шумел. Школьная жизнь продолжалась — будто никакой Алисы Плисецкой и не было.
Я спустился по лестнице. Мимо окон. Мимо зеркала. Мимо ребят.
Я не пошёл на урок. Не пошёл никуда.
Просто спустился вниз, шаг за шагом, будто во сне.
Мимо стендов, где ещё висели афиши новогоднего концерта. Её имя там — четвёртая строка. Теперь — мёртвая строчка.
Когда я дошёл до вахты, в груди стало слишком тихо.
Я не сказал ни слова. Просто взял куртку с крючка — та, что всегда мятая, серая почти черная с потёртым рукавом.
Вахтёрша что-то спросила. Я кивнул, не слушая. Портфель я оставил в раздевалке.
Он там и остался — с тетрадями, ручкой, полупустой пачкой "Орбита". Всё, что, казалось, ещё вчера было важным.
Я вышел из школы.
Дверь захлопнулась за спиной, и ветер сразу обнял меня холодом.
Я не пошёл домой. Не знал, куда. Просто шёл.
Я был влюблён.
По-настоящему. Не как в кино, где все спасают друг друга.
А вживую. По-кривому. По-больному. Я был влюблён в худую, костлявую девушку, которая умирала на глазах.
И я знал.
И она знала.
И, может быть, в этом была самая настоящая близость: видеть другого до самого края — и не убежать.
Я шёл сквозь улицы, сквозь город, сквозь февраль, который пах тающим снегом и надеждой, что ещё может вернуться.
Но она не вернулась.
А я остался.
Как всегда.
Не прежним. Уже другим.
Боль научила меня видеть — не только яркое, но и тусклое, не только живое, но и ускользающее.
И если когда-нибудь, через годы, кто-то спросит меня, любил ли я
Я отвечу не про Яру.
Я отвечу про Алису.
Да. Алису. Ту, что однажды замолчала посреди сцены.
Ту, что боялась еды больше, чем одиночества.
Ту, что хотела что-то сказать — но не смогла.
И, может быть, когда-нибудь я всё же встречу её снова.
В толпе. На перроне. В чьей-то тетради.
И не важно, будет ли она прежней.
Важно, что однажды мы встретились.
И изменили друг друга.
Навсегда.