Глава двенадцатая
Людвиг Четырнадцатый успел как раз к ужину. Все сестры и братья окружили Лабана, а тот с удовольствиемрастянулся на полу. - Как хорошо я поспал, - говорил он, хитро улыбаясь. - С чего это ты спал днем? - спросил его Леопольд. - Что ты,маленький? - Мы ведь лисы, - подражая папе Ларссону, важно ответил Лабан. -Маленькие у нас спят ночью, когда нам, взрослым, пора на прогулку. - Какую прогулку? - удивилась Лоттен. Лабан таинственно усмехнулся и, подмигнув папе Ларссону, сказал: - Возвращусь с подарком, тогда узнаешь. - Малыши, спать! - засуетилась мама Ларссон. - Завтра опять вас недобудишься. Тринадцать лисят послушно исчезли в детской. А Лабан направился квыходу. - Будь осторожен, - сказал ему папа Ларссон на прощание. - Все будет хорошо. Вспомни, я ведь самый хитрый лисенок в лесу. -И Лабан нырнул в темноту. Людвиг Четырнадцатый ворочался в своей кроватке. "Только бы сЛабаном не случилось ничего слишком страшного", - думал он. Едва Людвиг Четырнадцатый заснул, как вдруг в норе поднялся ужасныйшум. - Ай, ай, ай, ай! - выл кто-то. - Мне так больно. Ай, ай, ай, ай! Это был Лабан. Он, наверное, только что вернулся домой. ЛюдвигЧетырнадцатый испугался. Что там придумала Тутта Карлссон? Он ведьпросил ее ничего не говорить человеку, собаке, детям и маме детей. От крика Лабана проснулись все. Людвиг Четырнадцатый открыл дверь вгостиную. Там... на диване, который смастерил сам папа Ларссон, лежалЛабан и выл. Мама Ларссон держала его голову на своих коленях и чесалалапой за ушами. Но Лабан был безутешен. Папа Ларссон стоял у его хвоста и рассматривал что-то, висевшее насамом кончике. Людвиг Четырнадцатый сразу догадался, что это такое.Тутта Карлссон как-то рассказывала ему о таких вещах: это быламышеловка! - Ой, ой, ой, ой! - стонал Лабан. - Я при смерти. Я истекаюкровью... - Нет, не истекаешь, - резко оборвал его папа Ларссон. Он был оченьсердит. - Ну, а если уж тебе чуть-чуть больно, то следует заметить,что ты сам виноват. Зачем хвастал, что ты самый хитрый на милю вокруг?Надо же! Лис угодил в мышеловку! - Вот с каким подарком ты возвратился, - хихикнула Лоттен. - Ой, ой! - взмолился Лабан. - Сперва отцепите меня от нее, а потомя согласен выслушать что угодно. - Ты еще ставишь условия? - возмутился папа Ларссон и не спешапродолжал; - Что скажет дедушка, то есть твой прадедушка! Нет уж,изволь сперва подробно рассказать все по порядку, а потом я подумаю,стоит ли убрать эту штуку с твоего хвоста. Папа Ларссон любил поговорить. Но Лабану казалось, что никогда ещеон не говорил так длинно. А Лабану так хотелось, чтоб его поскорееотцепили от мышеловки, и он заспешил, глотая окончания слов: - Я прокрал... на овся... поле. Нич... так особен... я не слы... ине ви... Ост... только добе... до курят... А там сыр... - Что? Сыро? Ты испугался сырости? - прервал его папа Ларссон. - Ану-ка изволь произносить все слова полностью, - неумолимо добавил он. - Я и говорю полностью! - взвыл Лабан. - Сыр. Не сыро, а сыр. Япочувствовал запах сыра. Ты же сам говорил: что сыр полезен. Я и решилпопробовать этот ох... - Какой еще ох? - совсем вскипел папа Ларссон. - Не ох, а ох этот сыр! Передо мной лежал маленький кусочек... - И ты сразу же попался на приманку. - Папа Ларссон постарел наглазах. - Нет. Я все-таки хоть немножко, но хитер, - возразил Лабан. - Ярешил не подходить слишком близко, а просто подпихнуть хвостиком этотох, этот сыр к себе поближе. - И ловушка захлопнулась, - заключил папа Ларссон. Лабан кивнул иопять завыл. - Так больно было! - визжал он. - Я даже не смог удержаться изакричал. И тогда проснулись все куры и петух, и цыплята, и, наверное,все яйца, и такой поднялся шум! А потом проснулись и люди, иМаксимилиан. И мне пришлось уносить ноги. Но я заодно унес и этумышеловку. Ох ох, сыр! - Бедный мой Лабан, - запричитала мама Ларссон, погладила его похвосту и покосилась на папу Ларссона. - Не так уж просто забираться вкурятник. Ведь это с ним в первый раз. - Бедный я, бедный... - стонал Лабан. - Наверное, я полхвостапотерял. - Ничего, пройдет, я наложу пластырь, - пообещала мама Ларссон сослезами на глазах. - Завтра все будет хорошо. Ну отцепи же егонаконец, он больше не будет, - сказала она папе Ларссону. Папа Ларссон отцепил мышеловку и положил ее на стол. - Вот видите, - обратился он ко всем лисятам, толпившимся в дверях.- Не я ли всегда говорил вам, что людей и собак следует остерегаться.Лабан, ты будешь каждый вечер рассказывать младшим, что такоемышеловка. Братья и сестры украдкой захихикали. - Хитрый Лабан совсем не хитрый, хитрый Лабан совсем не хитрый, -прошептала Лоттен. Лабан закрыл лапами уши, чтобы не слышать. - Псс, - свистнул Людвиг Четырнадцатый и помахал ему лапкой. -Пссслушай, я все же думаю, что ты хитрый. - И ты туда же? - огрызнулся Лабан, зализывая хвост. - Нет, что ты, - заверил его Людвиг Четырнадцатый. - Ты все жевсегда был самым хитрым на целую милю вокруг. Ну так вот, если бы тырешил достать сыр не хвостом, то мышеловка вцепилась бы тебе в нос. Аэто куда хуже! Наступило утро. Постаревший папа Ларссон снова помолодел. Он ужесидел в гостиной в своем любимом кресле и размышлял. Он думал омышеловке. Никогда еще, за всю свою долгую жизнь, он не слышал, чтобылюди мышеловку ставили там, где снуют куры. Тут что-то не так.Во-первых, кто-то знал, что вечером в курятник нагрянут незваныегости. Во-вторых, куры знали о мышеловке. Кто же их предупредил? Не уходил ли Людвиг Четырнадцатый вчера днем из дома? Папа Ларссонрешил, что теперь ему следует взяться и за младшего сына. Он позвалЛюдвига Четырнадцатого. - Ну, сынок, а где ты гулял вчера? Ты, надо сказать, довольно долгоотсутствовал. Людвиг Четырнадцатый стыдливо отвернулся: - Просто гулял. Папа Ларссон внимательно посмотрел на него. - Может, у курятника? Людвиг Четырнадцатый кивнул. - Так-с. И ты рассказал Тутте Карлссон и всем остальным курам, чтоночью к ним должен прийти Лабан? - с трудом сдерживаясь, продолжалдопрос папа Ларссон. Людвиг Четырнадцатый снова кивнул. Волоски на шубе у папы Ларссонатак и поднялись дыбом. - А как же ты пробрался в курятник? - зло спросил он. - Ведь былосовсем светло. Тебя могли увидеть. Людвиг Четырнадцатый рассказал, как он взял шляпу и как прокрался ккурам. После этого он даже не решился посмотреть на папу Ларссона. Ведь оттакого горя тот мог снова постареть на глазах. - Ты очень сердишься? - прошептал он, спрятав нос и глаза в своюшубку. - Я не знал, что они такое надумают с мышеловкой. Людвиг Четырнадцатый осторожно вытащил из шубки нос и открыл глаза.Нет, это невозможно - папа Ларссон хохотал. - Ты что, не сердишься? - переспросил Людвиг Четырнадцатый. - Следовало бы, хи-хи-хи, да, пожалуй, весьма следовало бы, -смеялся папа Ларссон. - Но ты и сам не представляешь, какой ты у насхитрый! - Он вздохнул. - А все же нехорошо обманывать своих, - добавилон. - Я не хотел, - улыбнулся Людвиг Четырнадцатый. - Я только хотел,чтобы Лабан не причинил зла моей лучшей подруге и ее родственникам. - Хорошо сказано, - заметил папа Ларссон. - Но вот мой тебе совет.Не рассказывай Лабану, что это из-за тебя он подцепил на хвостмышеловку. А то, надо полагать, он когда-нибудь тебе весьма напомнитоб этом. Да, и вот еще, - добавил папа Ларссон, - больше ты не должениграть с Туттой Карлссон. Она и ее родственники отнюдь не нашакомпания. - Папа, - начал было Людвиг, - Тутта и я... - ...больше никогда не будете играть вместе, - решительно закончилза него папа Ларссон. - Ну почему все звери в одном лесу не могут быть друзьями! -глубоко вздохнул Людвиг Четырнадцатый. - Тоже мне философ! - сказал папа Ларссон. - Подрастешь - поймешь.А пока будет так, как я сказал. Людвиг Четырнадцатый подумал, что он никогда-никогда этого непоймет. Даже когда постареет. Он понуро вышел из норы и лег напокрытый мхом камень. Так он и лежал и думал, как ему жалко всех и самого себя. Сначала ему не разрешили играть с добрыми зверятами. Потом с нимпоссорился Максимилиан. А теперь вот он больше не сможет встретиться ис Туттой Карлссон. "Лучше уж я был бы игрушкой для человеческих детей,- думал Людвиг Четырнадцатый. - Тогда, по крайней мере, я каждый деньвиделся бы с Туттой Карлссон". Но хотя он еще совсем не состарился, а уже и он понимал, что скороему захотелось бы обратно домой в лес, потому что дом для лис - этолес. Нет, он не смог бы быть игрушкой для человеческих детей. - Бедный я, бедный... - простонал Людвиг Четырнадцатый. - Какойужасный мир! Бедный я, бедный. Мне никогда больше не будет весело.