Глава 5. На дне
На следующий день ребята всем классом отправились в театр на спектакль по пьесе Горького «На дне». Вадим не успел её прочитать перед поездкой, но от этого предвкушение события становилось только слаще. Он любил ходить по театрам не только из-за своей творческой натуры, но и из-за Лили и Макса, постоянно воспевающих актерское мастерство.
На выходе из метро, перед Вадимом открылся вид на невообразимое количество цветных новостроек. Огромные, массивные здания одновременно манили взгляд и устрашали своей «картонностью». Мир под краской ярких домов и светом солнца ощущался совершенно иначе, каждый шаг по мокрому асфальту давался Вадиму с трудом, он трясся и не мог оторвать взгляд от зданий, отражающих свет.
– Осторожнее! – крикнул Ходаков и резко потянул Вадима на себя.
Прямо возле него пронесся на электросамокате какой-то совершенно несносный доставщик еды, полностью одетый в яркую голубую форму.
– Ты что, не слышал, как он бибикал? Тебя что в твоей больничке, за уши оттаскали в честь дня рождения? – заверещал Сеня.
Но Вадим Ходакова не слушал. Его мысли поглотил невообразимый страх, который преследовал его весь последний месяц. Он совершенно перестал слышать, не то, что совсем оглох, скорее просто перестал слышать так «особенно». Его больше не раздражали звуки так, как раньше, но Вадиму казалось, что он утратил свой особый дар, самое дорогое, что у него было. Он не знал, действовали ли так препараты или просто его психика пошатнулась (а может наоборот окрепла), но что-то точно шло не так.
Ребята дошли до театра и прошли в зал. На сцене уже стояли железные нары, точно такие же, какими их рисовал Горький в своей пьесе. Свет потух и началось действие.
Троицкий с интересом наблюдал за актёрами, переодически перешептываясь с Сеней. По правую руку от него сидели Лиля с Максом, то и дело ахая и охая от очередного невероятного действия героя. Сначала их восхищали движения актёров, потом их «нижний голос», а в конце-концов они и вовсе начали обсуждать практически в полный голос энергетику, которую те передавали со сцены.
Вадим, если честно, не понимал ребят. Нет, конечно, он ценил и уважал театральное искусство, но ему гораздо приятнее было просто наслаждаться просмотром, нежели воспринимать это все как пьесу. Ему казалось, что из-за своей театральности ребята теряют основную суть просмотра спектакля, а именно – восприятия и наслаждение сюжетом. Поэтому гораздо охотнее Троицкий беседовал с Ходаковым, который вовсе ничего не смыслил в театре.
В один момент, в дверях зашевелились капельдинеры, работники театра, стоявшие на входе в зал. Они что-то начали нашептывать в рации и переговариваться друг с другом. Неожиданно, двери распахнулись, и Вадим увидел то, чего совершенно не хотел видеть.
Его сердце замерло, на секунду он подумал, что происходящее – лишь часть спектакля, но эти мысли быстро развеялись из-за убежавших вдруг со сцены актёров. Его уши поразил дикий визг женщины с последнего ряда, началась суматоха и паника, он чувствовал, как люди вокруг носятся, как ужаленные, хватают друг-друга, свои вещи и стремятся убежать подальше от дверей.
От дверей, в которых стояло четыре мужчины в черных масках. В руках у них были автоматы, направленные на зрителей.
Прогремел первый выстрел, после которого Вадим осознал, что единственный остался стоять неподвижно, в то время как вокруг все сбивали друг-друга с ног. Он почувствовал, как его ногу схватила чья-то потная и трясущаяся рука и потянула вниз.
– Придурок, сядь, сядь! – зашептал Ходаков Вадиму на ухо дрожащим от страха голосом.
Троицкий не мог разобрать, что видит, пелена застелила его глаза. Он смотрел на мир через призму меняющихся картинок калейдоскопа, а сердце билось так, как не билось никогда раньше и, казалось, оно вот-вот вылетит из груди прямо навстречу пуле.
Выстрелы не прекращались, он слышал визги, плачь и оры. На секунду Троицкому даже показалось, что Ходаков начал читать молитву. Весь этот кромешный ад напоминал ему апокалипсис, конец света. Этого просто не может быть, он не может оказаться в этой ситуации, не может умереть прям здесь и сейчас. Казалось, с ним никогда не произойдет то, о чем он читал в новостях. Он никогда не попадет в настоящий теракт.
Один из стрелявших направился прямо в сторону ребят, в то время как остальные нападавшие разбрелись по залу. Все, кто сидел на одном ряду с Вадимом, торопливо начали отползать в сторону. Он чувствовал каждой частью своей души боль и страдания, летающие в воздухе. Сердце пропускало удары за ударом, и стучало только в ритм непрекращающихся смертоносных выстрелов.
Мужчины в масках ходили по залу как демоны по аду, ступали они громко и ритмично, стуча по полу массивными берцами.
Ад. Бесконечный. Всепоглощающий. Душащий. Похищающий. Терзающий. Вездесущий.
Вадим чувствовал теплое тело Ходакова, который обхватывал его всеми конечностями и тихонько(теперь Троицкий уже знал, что это так) молился, сам не зная, кому.
Вадим попытался подняться, и вдруг увидел прямо напротив себя, в нескольких метрах, мужчину, направлявшего на него автомат.
Первое, что Троицкий успел почувствовать, это дьявольский взгляд двух чёрных глаз, виднеющихся из под маски, направленный прямо на него. Он не только видел его, но и ощущал, как взгляд мужчины пожирает кожу и испепеляет лицо.
Второе и последнее, что Вадим ощутил это резкую пронизывающую и рваную боль в области сердца. Словно в него проникла одна гигантская игла и осталась там навечно.
Темнота в глазах, руки занемели. Крик Ходакова прорвался сквозь боль и снова темнота. Непрекращающаяся, бесконечная
темнота.