Глава 17. Зайберт
День начался ужасно неприятно, несмотря на то, что Вадим прогулял школу. Он выглянул в окно: голые ветки деревьев уже покрылись первым пушком снега, солнце скрылось за грудой серых облаков и ветер гудел за стеклом. Серость и какая-то присущая ноябрю сырость удручала. Вадим медленно поморгал, глядя на всю эту ужасную картину и снова свалился на кровать, в надежде уснуть, но сон убегал от него.
Вся эта тревога имела одну весомую причину – Троицкого снова вызвали в участок. И было совершенно неясно, зачем и почему, ведь его друзьям, также ставшим свидетелями того ужасного теракта, повестка не приходила.
Вадим всё-таки приподнялся, быстро собрался и направился в участок. Ветер морозил его красные щеки, выступившие ярким румянцем на бледном исхудавшем лице. Жизнь Троицкого была тяжелой, очень тяжелой.
Несмотря на «участь» Экзорциста, он, как и все школьники его возраста, должен был готовиться к ЕГЭ, учить материал, пытаться общаться с друзьями, учавствовать в школьных мероприятие, но к этому всему добавлялась ответственность за мир. За время, проведенное в роли Блюстителя, он изменил уже немало судеб.
«Подарил» душу Алине и парочке ребят из школы, нескольким людям из театральной студии Лили и Максима, учительнице (строго говоря, он сделал это за зачёт по истории).
Вернул душу Диане, матери Ходакова, брату Лили Савелию, бывшему Светы и нескольким знакомым.
Он шагал по заснеженной тропинке, пытаясь успокоиться и перестать нервничать, но никак не выходило. Какое-то подсознательное чувство намекало ему, что сегодня что-то пойдет не так.
По приходе в участок, Вадима сразу встретила молодая девушка и проводила в дальнюю комнату. Троицкий нервно прикусил губы, увидев, как они прошли мимо того самого кабинета, в котором его допрашивали в прошлый раз. Девушка даже не остановилась и повела его дальше, куда-то, где он ещё не был.
Троицкий чувствовал, как стены медленно стравливают его рёбра, а те, в свою очередь, сжимали лёгкие, дыхание перехватывало, а ладони предательски потели.
Девушка оставила его одного в темной, практически тюремной, комнате, и, оглядываясь, ушла.
Троицкий оглядел помещение: побелка сыпалась с потолка прямо на его грязную, немытую пару дней, голову. За решетчатым окном свистел ноябрьский ветер, серого цвета стены отливали каким-то особенно угнетающим оттенком и будто ревели об опасности, поджидающей Вадима.
Но он держался молодцом и старался не подавать виду, что его нервирует эта обстановка, хотя каждый вздох давался с трудом.
В помещение вошел очень статный и высокий человек средних лет. На нем не было погонов, он был в штатском. Полицейский подошел и сел напротив Вадима – теперь Троицкий смог разглядеть его большие впалые голубые глаза и слегка посиневшие светлые волосы. Мужчина вытянулся на стуле и сплел пальцы между собой на столе. Казалось бы, в нем не было ничего, что могло сильно испугать Вадима, но в глазах мужчины читался какой-то животный гнев и губы скривились в лукавой улыбке. Создавалось впечатление, что мужчина нарочно пытается выглядеть внушительнее и страшнее, чем он есть на самом деле, и Троицкого успокаивала эта мысль.
Пустые глаза не отражали никакой эмоции, кроме агрессии и некого презрения к крохотному на его фоне Вадиму.
Мужчина приоткрыл рот и пауза между этим действием и последующей фразой показалась Троицкому целой вечностью:
– Вадим Троицкий, верно?
Он кивнул.
– Я Зайберт Иван Альбертович. – густой голос полицейского до того властен, то того отточен и слажен, что Вадима начало трясти с первых слов.
– Как вы понимаете, я вызвал вас для разговора о произошедшем в театре теракте.
Он снова кивнул.
– По нашим сведениям, люди, совершившие это, никогда ранее не были замечены в каких-либо террористических организациях, не вступали в связь с подозрительными личностями и в целом, взялись из неоткуда. Вы наверняка знаете из последних сводок новостей, что поймать нападавших нам не удалось.
Вадим вновь кивнул.
– Чтобы установить их личности мы просмотрели записи с камер видеонаблюдения... – Иван Альбертович произнёс это с каким-то особенным наслаждением и предвкушением, словно прямо сейчас расскажет Вадиму удивительную сплетню, но его кривая из-за шрама на губе, кислая улыбка выражала вовсе не добрые намерения.
Зайберт достал из своей сумки ноутбук, открыл его и повернул к Вадиму так, чтобы тот мог видеть его экран. Запись на нем длилась недолго и была обрезана только на одном действии и на этом видео было чётко видно, как террорист целиться в Вадима, стреляет и тот падает замертво. От этой записи у Троицкого сердце заколотилось с бешеной скоростью:
« – А что, если они догадались, что он – Блюститель, если его прямо сейчас схватят и посадят куда-нибудь в клетку, чтобы проводить опыты, а что может быть ещё хуже, так это...»
– Уважаемый, а как же это вы выжили после выстрела в сердце? – со скрытой ненавистью произнес Зайберт, убирая ноутбук обратно в сумку.
Вадим промолчал, пряча глаза в стол. Он прикусил губу и неловко пробурчал:
– Я... Оно не попало, получается...
Злоба и азарт закипали в груди Ивана Альбертовича:
– Я видел отчет из больницы! – повышая голос, рявкнул он. – Пуля застряла в сердце, ты просто не мог выжить! А даже если бы случилось чудо, ты лежал бы в больнице до сих пор!
Троцкий весь сжался: в ушах он чувствовал собственное сердцебиение, а руки и ноги сковал ужас. Он дрожал, но все ещё пытался гордо смотреть в глаза полицейскому, сохраняя в собственных остатки уверенности.
– Ты как-то связан с организацией теракта?
Этот вопрос оглушил Вадима, он не знал, что и сказать, а мог лишь жадно глотать воздух ртом, напоминая этим действием самому себе рыбу, выброшенную на берег. Ему было совершенно непонятно, каким вообще образом был сделан этот ужасный вывод, и как Зайберт это может аргументировать.
Но на размышления ему не дали времени, полицейский стукнул по столу кулаком и потянулся к Троицкому. Он схватил мальчика, казавшегося крошечным в руках Ивана Альбертовича, за ворот футболки, потянул к себе, а затем резко бросил на стул так, что Вадим с грохотом рухнул на пол и сильно ударился локтем.
– Говори!
Это было последнее, что услышал Вадим перед тем, как Зайберт начал избивать его. Сначала Троицкий пытался подняться и у него даже получилось, поэтому он смог оттолкнуть противника, но это дало ему мало преимущества – данное действие лишь сильнее разозлило Ивана Альбертовича и удары стали гораздо сильнее. В какой-то момент, Троицкий вновь упал на пол и вдруг почувствовал, как его правый глаз начал медленно заплывать чем-то красным, и он не знал, разбили ли ему голову и кровь стекла оттуда или просто шарахнули по глазу, но открыть его больше не получалось.
Он чувствовал пронзающую боль в разных частях своего тела и ни одна мысль не лезла в его раненую голову. Даже если бы Вадим был как-то причастен к организации теракта, он бы просто не мог бы сознаться – его били так беспощадно, что он не мог даже пискнуть. Оставалось просто терпеть, периодически закрывать голову сломанными полицейскими сапогами руками и дышать, прерывисто и хрипло.
В конце-концов, когда от него уже практически ничего не осталось, боль перестала ощущаться так резко, как раньше и вскоре, к нему вернулось пусть и рваное, но хотя бы какое-то сознание, и он смог размышлять. Правда мысли его улетали куда-то далеко-далеко, за приделы этой комнаты. Он думал об Око, но не молился ему, а просто думал о том, как оно могло это допустить. Как всё сложилось именно таким образом?
И вдруг, открыв левый глаз, взгляд Вадима зацепился за пустые глаза бьющего его в живот Зайберта.
Он – бездушный Первого. Это точно.
Вадим, собрав все силы в кулак, выдал хриплое:
– Ты бы хотел снова чувствовать хоть что-то?
Полицейский на секунду замер и прежде чем нанести новый удар, смазанно кивнул, видимо, сам не осознавая, на что согласился. Видать, его «запрограммировали» бить Вадима, и он не мог даже вступить в адекватный диалог.
Но Троицкому было этого достаточно. Он, углядев зеленый свет в далёком кулаке полицейского, дождался, пока тот захочет его приподнять, чтобы вмазать по роже, и в этот момент схватил его за руку.
Иван Альбертович протяжно завыл и впал в уже привычные для Вадима конвульсии. Экзорцист собрал все оставшиеся силы, чтобы не отпустить руку Зайберт раньше времени и наконец дождался, пока свалился на пол и на время заглох.
Воспользовавшись возможностью, он помчался к двери, затарабанил в неё руками и вскоре её открыли, но больше он не смог ничего сделать, потому что упал на пол от очередного приступа боли.