Картина наших душ

Придавливаю таблетку ножом, пока она не ломается, а затем размельчаю её в порошок. Беру кружку с легка остывшим ромашковым чаем и высыпаю лекарство в напиток. Перемешиваю и ставлю на поднос, где уже лежит непрезентабельного цвета жижа, сделанная из мяса и картошки.
Несу всё в мамину спальню.
Не сосчитать, сколько раз за последние пару недель мне приходилось так делать.
Состояние мамы ухудшается с каждым днём всё больше и больше.
В один момент ей стало тяжело жевать и глотать кусочки обычной еды. Поэтому, дабы поддерживать ее питание, я размельчаю все продукты в жиденькое пюре, и она пьёт это через трубочку. А с маленьких таблеток делаю порошок и добавляю либо в пищу, либо в напиток.

— Алекс... Это ты? — говорит мама с запинками.
Не хочу думать о том, что ещё немного, и она вовсе не сможет выговаривать буквы. Не сможет рассказывать всякие истории мне и брату на ночь. Не будет каждый день радовать нас своим теплым и родным голосом.
Подавив горестный вздох, я захожу в комнату.
— Да, мамуль, это я. — шепчу, ставя поднос на прикроватную тумбочку.
Падаю на кровать и поправляю для мамы подушки, пока она усаживается поудобнее.
— Может это и выглядит не очень, но зато вкусно. — беру тарелку и подношу к её лицу, дабы она почувствовала запах еды.
Мама в отрицании мотает головой и извиняющимся тоном хрипит:
— Я... Не голодна.
Игнорируя её слова, вставляю в пюре длинную трубочку и укладываю тарелку в мамины руки. Я вижу, как они дрожат, и укол боли пронзает моё сердце, когда я понимаю, что даже такие простые задачи ей тяжело делать.
— Давай. Тебе нужно поесть.   — умоляющим тоном говорю, но мама вжимается в стену, отворачиваясь.
— Хотя бы чай, мам.   — беру кружку и сую ей, но мамуля взмахивает своими руками и выбивает чашку с моих рук.
Та падает и разбивается, а напиток разливается по всему полу и затекает под бежевый ковёр, образовывая на нём мокрые пятна.
— Нет! Питер.. Нет!   — кричит.
Я дёргаюсь, словно от удара, и ошарашено смотрю в мамины безумные глаза.
Она назвала меня именем моего отца.

В голове проносятся воспоминания, как мама истошно рыдала и просила его остановиться и не делать ей больно. С каким ужасом она произносила его имя, которое эхом отражалось от стен дома и долетало прямо за шаткие дверцы шкафа, где мы с Лиамом прятались.
Я всегда боялся стать таким, как отец.
Я не хотел таким быть.
Я забочусь о своей семье и делаю всё возможное, чтобы мама и Лиам были счастливы и никогда больше не испытывали того кошмара, который приносил в нашу жизнь папа.
И сейчас, когда мама называет меня Питером, именем этого чертового ублюдка, который испортил нашу жизнь, это ощущается максимально больно и неприятно.
Но я не обижаюсь на мамулю.
Во всём виновата эта грёбаная болезнь.
Этот чертов Альцгеймер захватывает клетки её мозга и заставляет маму делать и говорить то, что она не хочет.
Деменция всё портит.
Всё.

— Это Алекс, твой старший сын. И я просто хотел, чтобы ты покушала.   — успокаивающе шепчу.
Мама вскрикивает что-то неразборчивое и опрокидывает тарелку, которую еле держала в своих трясущихся руках.
Вся тёплая коричневая жижица оказывается на моей кофте, а тарелка с громким стуком падает на пол.
На шум сразу же прибегает Лиам и когда видит происходящее, застывает на месте, а его рот приоткрывается в шоке.
— Что сл...   — начинает брат, но я перебиваю его, прося принести салфетки, и он тут же идёт на кухню.
В это время на лице мамы появляется отсутствующее выражение, сопровождающееся рваным дыханием и тремором тела, и мои внутренности ухают в пятки.
С этого обычно и начинаются большинство её припадков.

Это как русская рулетка. Ещё ничего не выпало, но уже писаешься от страха, зная, что исход будет неблагоприятный.
— Как ты.. Тут.. Оказался, Питер?   — обманчиво спокойно говорит мама.
Я вновь вздрагиваю от этого имени, опуская свои чёрные, как уголь глаза в пол. Они передались мне от отца, и как бы я этого не хотел, но сходство между мной и ним благодаря этому очень большое. 
— Ты умер, Питер. Ты.. Умер!   — мама шипит как змея, и с невероятной скоростью выпрыгивает из постели.
Я также вскакиваю со своего места. Мы стоим с мамой, смотря на друг друга. Её взгляд свирепый и злой, а мой просто наполнен горечью.
В эту секунду возвращается Лиам, держа в руках пачку салфеток.
Он в замешательстве смотрит на маму, и через мгновение, уронив салфетки, в страхе начинает пятиться.
— Алекс. Ты же ей поможешь? Пожалуйста?  — из горла моего брата вырывается приглушенное рыдание.
Черт возьми.

Рвотные спазмы сдавливают моё горло, когда мама начинает медленно наклоняться. Я понимаю, что она тянется за осколком от кружки и настороженно поднимаю руки вверх.
— Мам. Мам, всё нормально. Я твой сын. Алекс. Я не... Не Питер!
Замечаю на себе пристальный взгляд Лиама, но игнорирую его и продолжаю успокаивать маму. Я знаю, что мои слова мало на что подействуют, потому что она видит то, что видит, и это никак, кроме лекарств не изменить. Но если я сейчас отойду хоть на шаг, это будет чревато тому, что она либо броситься на меня с братом, либо, в крайнем случае, что-то сделает с собой этим клятым осколком.
— Питер, ты больше.. Не тронешь.. Меня!
Морщусь от её яростного тона.
Внутри всё бушует. Разные эмоции грозятся выйти наружу, но я их подавляю. 
— Мама, тут нет папы. Это только Алекс и я.   — бормочет Лиам.
Его слова выходят невнятными, потому что он на гране срыва. По щекам брата текут слёзы, пока он отступает назад.
Не могу на это смотреть.
Перевожу взгляд на маму и замечаю, как её лицо светлеет, пока она смотрит на младшего.
— Не переживай, Алекс. Я убью твоего отца, и он больше не сделает нам больно.
Она всё напутала.
Она часто так делает, но никогда это заходило так далеко.

Молча машу Лиаму рукой, дабы он уходил. Это не для его глаз. Не для его психики.
Брат тут же выбегает из комнаты с душераздирающими воплями.
— Как.. Ты можешь, Питер. Ты.. Заставил нашего сына.. Плакать.   — мама делает резкий выпад.
Я не успеваю среагировать, и осколок впивается прямо в моё плечо.
Я рычу от боли, когда мама выдёргивает острый кусок фарфора из моей кожи, сочащиеся багровой кровью. Рана не глубокая, но... Блядь!
Она вновь замахивается.

Удивительно, насколько всё может поменяться за пару минут.
В один момент мама ведёт себя нормально, а в другой зовёт меня Питером и борется со мной, будто бы её наделили какой-то нереальной силой.

Я перехватываю руки мамы и завожу ей за спину, крепко держа, пока ее тело дёргается. Она крепко держит осколок, не позволяя ему выпасть.
— Алекс!   — слышу до трепета знакомый голос, исходящий со стороны двери.
От неожиданности я расслабляю хватку и поворачиваю голову.
Селеста с перепуганными зелёно - бирюзовыми глазами и покрасневшими от быстрого дыхания щеками смотрит на меня.
Она стоит тут, словно ангел.
Во всем белом.
Така чистая и невинная.
Среди этого хаоса.
Такая неправильная.
Среди этого ужаса.

— Осторожно!   — кричит рыжая.
Я возвращаю своё шаткое внимание к маме и в последний момент уклоняюсь.
— Уходи, Селеста.   — мой голос хриплый, надломленный.
Я выбиваю осколок из маминых рук и укладываю её на постель.
— Что ты такое говоришь? Я тебе помогу!   — Селеста бросается ко мне и пытается помочь удерживать извивающиеся конечности мамы.
— Лиам, принеси укол с снотворным!   — прошу брата, слоняющегося в коридоре.
Слышу топот его ног, пока он ищет и наполняет шприц.
— Алекс, я приехала, как только узнала, и...   — Селеста стонет, когда в её челюсть врезается мамина пятка.
На коже девушки расцветает красное пятно, которое вскоре перерастёт в уродливый синяк.
— Ты.. Не.. Выиграешь!   — кричит мамуля.
Её пальцы тянут мои волосы, а ноги брыкаются со стороны в сторону, собирая под себя простыни на постеле.
— Черт побери!   — мое сердце сжимается.
Я не могу перестать думать о том, что Селеста узнала о болезни.
Что она увидела худшую ее сторону.
Она не должна была. Блядь.
Этого не должно было случиться.
Кто вообще пустил её сюда!?

— Селеста, уйди, прошу тебя!   — умоляю рыжую, пока принимаю с рук брата снотворное.
Чувствую, будто бы мою душу обнажили, и сейчас показывают на всеобщее обозрение.
Я не был готов делиться с Селестой этой частью своей жизни.
Это слишком для меня.
Слишком вовлекать её в этот кошмар.
— Алекс, но...   — начинает девушка, но я перебиваю её своим гневным ревом:
— Ты мне тут не нужна! Уходи!
Рыжая вздрагивает. Разочарование и боль окрашивают её лицо, и это ранит меня сильнее, чем тот осколок от кружки.
Это также заставляет мою кровь сочиться. Только она не выливается наружу.
Она бурлит внутри, омывая мое сердце со всех сторон.
— Уйди, прошу.   — я шепчу, вкалывая маме укол.

Через некоторое время тело любимой мамули обмякает в моих руках, когда она наконец-то засыпает. И тогда я боковым зрением вижу, что Селеста всё же встаёт и, шатаясь, плетётся на выход.
Перед тем, как покинуть дом, её глаза находят мои в последний раз.
Я вижу, насколько они беспомощны и пусты.
Такие, словно Селеста только что потеряла какую-то важную часть себя.
Словно она только что разрушилась.

Словно это я её уничтожил.