Картина наших душ

Деловитой походкой в накрахмаленном белом халате в палату ступает доктор. Мой взгляд медленно скользит к его лицу, и я узнаю Чада Ли.
Сразу же понимаю, что это Джо попросила своего отца присмотреть за мной.
— Здравствуйте, Мистер Ли. — с кривоватой улыбкой говорю.
Он тут же приветственно кивает, бегло оглянув царапины и большие синяки на видимых участках моего тела.
— Я то здравствую... — вздыхает Чад и садиться на стульчик около моей кровати.
Мы смотрим друг на друга в неловкой тишине, прежде чем доктор её нарушает:
— Не собираешься рассказать, как это случилось?
И всем нужно спросить.
Притворившись глупой, я молчу, лишь только вскинув брови в непонимании.

Желание говорить об аварии, о том, как я в неё попала и почему это произошло, просто равно нулю.
Стоит только на секунду позволить воспоминаниям всплыть наружу, меня сразу же передёргивает.
Страх и паника, которые накрыли меня с головой, когда машину начало заносить на мокром асфальте, всё ещё готовы накинуться на меня в любой момент. А ощущение, что сама смерть пришла забрать мою душу своими уродливыми когтистыми лапами в мир иной, по прежнему чувствуется слишком остро.
Мне нужно подождать, пока это уляжется, и только тогда я смогу поговорить о произошедшем.

— Я понял. — Чад поправляет лацканы своего белоснежного халата и более мягким тоном продолжает: — Жалуешься на боли в голове?
Я мотаю головой в отрицании. Он тут же записывает в блокнотик.
Боли на данный момент присутствуют только в моём расколотом сердце.
Но этого я не говорю.
— У тебя было небольшое сотрясение. Но раз голова не беспокоит, значит, всё уже в порядке.  
Спохватившись, он со смешком добавляет:
— Но это не значит, что тебе можно бежать стометровку.
— Я и не собиралась.   — хихикаю.

— Я пришлю тебе медсестру, чтобы она сменила бинт на твоей ране.   — напоследок говорит доктор Ли, прежде чем выйти и закрыть за собой входную дверь.
Когда в палате раздаётся еле-еле слышный щелчок, оповещающийся о том, что меня, наконец, оставили одну, я тут же тянусь за шоколадными кексами, которые купил Дэниел.
Мой живот бурчал на протяжении всего этого утомительного расспроса о моём самочувствии.
И как только мои зубы вонзаются в запечённое тесто и сладость касается моих вкусовых рецепторов, я стону в экстазе и полном расслаблении.

Последний кусочек наверняка не уместиться в моём округлом сытом животе, даже если я тщательно его пережую.
Когда еле-еле всё проглатываю, мой телефон расходиться в звонке, и я дёргаюсь от неожиданности, чуть не подавившись.

«Бабуля Альда» - высвечивается на экране.

Сердце опускается в пятки при мысли о том, что она знает про аварию.
Кекс, съеденный ранее, проситься выйти наружу.
Кое-как подавив рвотные рефлексы, я подношу трясущийся палец к зелёной кнопочке.
Он там и зависает.
Что-то в глубине сознания отговаривает меня поднять трубку, но я так поступить не могу.
Мы с бабулей разговаривали очень давно, и я по ней соскучилась. Не ответить на её звонок после длительной разлуки будет как минимум неуважительно.

На телефоне показывается исхудалое лицо бабушки.
Пока пытаюсь найти отговорку, почему я не включаю камеру, Альда говорит:
— Лукреция, милая! Ты разговаривала с Марселло?
Вопрос, словно ледяная вода обрушивается на меня, обмывая все клеточки моего тела.
А имя отца, вылетевшее из уст бабули, пускает холодок вдоль моего позвоночника.
— Лукреция?
— Нет, бабуль. Не разговаривала. — хриплю.
И не буду! Чуть ли не вырывается из меня.
Отец - это последний человек на земле, с которым бы мне хотелось вести беседу.
И в этом виноват только он.

— Тебе нужно кое-что узнать. — она замолкает, застывая на пару секунд.
Морщины, образовавшиеся вокруг её нахмуренных бровей, заставляют меня тревожиться.
— Что узнать, бабушка? — мой голос сиплый и надломленный.
Волнение вскакивает выше нормальной черты. Аж холодный пот выступает на висках.
Бабуля Альда мотает головой.
— Лучше позвони ему сама.
Я поджимаю губы, отводя свой взгляд от экрана.
Мне не нравится, в каком состоянии бабушка, и теперь я понимаю, что это связано с отцом. Но звонить ему...

После смерти мамы, мы отдалились друг от друга.
Точнее, он отдалился от меня.
Я была лишь напуганным ребёнком, который потерял свою маму. И мне нужна была поддержка и опора со стороны моего второго родителя. Мне нужен был кто-то, кто разделит со мной эту трагедию.
Мне нужен был отец.
Но он полностью закрылся в себе. Закрылся от меня. От своей дочери.
Он ушёл глубоко в свой мир, не замечая ничего, кроме своей работы. Папа погрузился в неё с головой, оставив меня одну.
Одну одинокую, на растерзание печали и скорби по моей покойной матери.
И спустя столько времени молчания между нами, спустя столько времени тишины, я не могу просто взять и позвонить ему.
Мне сложно и чертовски больно это сделать.

— Хорошо, бабуль. — быстрее соглашаюсь я, чтобы она дальше не развивала эту тему.
Бабушка отключает камеру, и я могу слышать лишь только её тяжелое дыхание.
Через пару минут, наконец успокоившись, она спрашивает:
— Как твоё дизайнерство, Лукреция?
Напряжение медленно меня отпускает, и я отвечаю:
— Всё чудесно, бабуль.
— Птички мне напели, что ты встречалась с всеизвестным Фредо Дэвисом по поводу своего проекта.
От гордости, которая слышна в голосе бабушки Альды, моё настроение сразу же улучшается.
— М-да... Всем бы таких птичек. — вздыхаю, улёгшись поудобнее.
— Фредо хвалил тебя, Лукреция.
Слёзы радости тут же увлажняют мои ресницы.
Когда ты долго к чему-то идёшь, и этот путь трудный и усеян камнями, понять, что у тебя получается, услышать похвалу - словно мёд на душу.
Наш разговор прерывает низкорослая медсестра, которая нагло входит без стука в палату, держа в руках бинт, ватку, медицинский скотч и маленькую миску, наполненную жидкостью.
— Ладно, бабуль, мне пора. Люблю тебя. Созвонимся. — успеваю отключиться до того, как медсестра говорит, что мне пора перевязывать рану.

Женщина ставит принадлежности на тумбочку и аккуратно поднимает края моей кофты.
Холодные пальцы медсестры касаются моей кожи, пока она снимает пропитанный каплями крови бинт.
Намочив ватку, она подносит её к моей ране. Жидкость попадает на неё, и рана начинает невыносимо болеть. Она пульсирует и тянет, заставляя меня шипеть и корчиться на кровати в попытках унять мучение.
— Тихо, тихо. — ворчит женщина.
Посмотрела бы я на неё...

Когда медсестра снова подносит ватку, я вытягиваю шею, посмотреть, насколько всё плохо.
Ужасаюсь, когда передо мной предстаёт большая, зашитая чёрными нитками рана.
Она тянется внизу живота на семь-восемь сантиметров. И прямо возле неё находиться такой же длины шрам от прошлой аварии, в которой умерла мама.
Всё это выглядит грубо и некрасиво на моей нежной фарфоровой коже, но поделать с этим я ничего не могу.

Эти шрамы - ещё одно напоминание о том, насколько глупой и безрассудной я бываю.

К тому моменту, когда медсестра заканчивает, я уже отключаюсь.
Лишь отдалено слышу, как она уходит, скользя по полу своими зелёными кроксами, при этом создавая неприятные ушам звуки.

А потом темнота.

И среди неё он.

Алекс неожиданно посещает мой сон, решая в нём остаться и подарить мне моменты своей близости.
Подарить тепло и страсть.
Подарить мне защиту от жестокого мира и безопасность, которую я могу почувствовать лишь только в его объятьях.

Я скучала за этим.
Я, черт возьми, скучала за ним.

Ощущение тёплых губ парня на моей макушке и его рук на моих щеках кажутся настолько реальными, что моё тело начинает трепетать, покрываясь мурашками.
Его мускулистый торс, прижатый к моей груди, и мятное дыхание, овевающее моё лицо...
Все словно наяву.

А ведь происходящее в этом сновидении могло бы быть нашей счастливой реальностью.

Могло бы, если бы не проблемы, которые преследуют нас обоих.

Я хнычу, поддаваясь в ответ на его прикосновения.
Поддаваясь этим чувствам.
Разрешая им захлестнуть меня с такой силой, чтобы аж дыхание пропало.

— Моя принцесса. Девушка, дарованная мне самим Богом. Селеста (знач.им: небесная, посланная небесами). — родной голос Алекса, словно пёрышки, проходиться по моей шее, щекоча её.
Я вздрагиваю от инородного ощущения и распахиваю веки.