Глава 51. Алекс
Вот так вот жизнь и делится на до и после.
До - это период, наполненный радостью и каким-никаким счастьем, а после сопровождается сплошной тоской, грустью и скорбью. И больше ничего не способно принести тебе именно то самое тепло, которое бескорыстно дарил тот родной и близкий человек, сейчас мирно покоящийся на небесах.
Тот, из-за которого ты в настоящее время готов вырвать свое сердце из груди и выбросить на обочину дороги, чтобы оно перестало так сильно колоть и бесноваться, просто потому, что очень скучает.
Это тот момент, когда ты осознаешь, что как раньше уже никогда не будет, а как могло бы быть - не настанет. И все твои мечты и надежды о благоприятном исходе вмиг исчезают, как только ты видишь бледное, холодное, безжизненное тело. Они рассеиваются, как пепел по ветру, и вместо них в силу вступает старая добрая боль. То вязкое, знакомое чувство, способное лишь на разрушение.
Смерть родного или близкого человека выбивает тебя из колеи на долгое время.
Это не просто один день, проведенный в воспоминаниях прошлого или в нитях отчаяния от того, что все катиться в Тартарары.
Это дни, тянувшиеся в месяцы, постоянно сопровождающиеся страданиями и невыносимыми мучениями.
Словно тебя привязали к стулу и режут на части без чертовой анестезии.
Это самые настоящие издевательства, от которых ты не в силах избавиться.
Это когда ты корчишься на кровати, плача навзрыд, или сидишь у шкафа с одеждой почившего, как наркоман, вдыхая дорогой сердцу запах.
Это когда в твоей голове без остановки проигрываются моменты такого родного смеха, и ты постоянно можешь слышать знакомый мелодичный голос, который больше никогда не разбудит тебя по утрам или не наругается за то, что ты случайно побил ту дорогую вазу.
Это когда ты находишься в своем доме и на каждом шагу натыкаешься на присутствие того человека. И это просто разрывает тебя на куски.
Это резкий упадок сил и затяжная депрессия, не смотря на поддержку других. Безликих прохожих, которые соболезнуют тебе, или единственного друга, брата, любимого.
Это смятение и удивление, когда после потери ты понимаешь, что на самом деле смириться не так легко, и тебе предстоит большой труд для того, чтобы снова прийти в норму.
Это череда кадров, фильм со своими событиями, где ты всего лишь наблюдающий.
***
— Это действительно так необходимо? — ворчит Лиам на Селесту, пытаясь увернуться от её рук.
Рыжая хмуро смотрит на его галстук и кивает.
— Ты не можешь прийти на похороны в спортивных штанах. — говорит она, запинаясь на собственных словах, когда упоминает, куда мы собираемся.
Я слегка поворачиваю голову в сторону, внимательно наблюдая за своим братом.
Взлохмаченные каштановые волосы, которые он и оставит в таком виде, синие глаза без привычного яркого огонька и осунувшиеся лицо, затемненное печалью.
Он смотрит на себя в зеркало с легким замешательством и не узнаванием.
Я, если честно, тоже не понимаю, зачем все это наряжение в костюмы, если мы идем на кладбище не покрасоваться, а попрощаться.
Снова затянувшись сигаретой, я стараюсь приглушить едким дымом укол боли, поразивший мою грудь.
Удивительно, насколько быстро летит время.
С момента маминой даты смерти прошло уже пять дней, а я все ещё могу слышать пронзительный писк аппаратов, оповещающий об остановке её хрупкого сердца, и могу видеть, как безжизненное тело вывозят из палаты.
Это как самый настоящий кошмар, не дающий мне спать по ночам. А если я и дремлю от переутомления, то вскоре все равно подрываюсь в холодном поту, задыхаясь от нехватки кислорода.
Скривившись от неприятных воспоминаний, я тушу сигарету и бросаю её в полную банку, про себя отмечая, что позже нужно выбросить окурки.
— Алекс. — зовёт Селеста, мягко прикасаясь к моему плечу. Я льну к её рукам, прикрывая глаза. — Вчера, когда ты был с Лиамом в комнате Амелии, приходили люди из службы опеки.
Проклятье.
Я вскидываю голову вверх и умоляюще смотрю на девушку.
Не успели мы похоронить маму, а чертовы госслужащие уже нанесли визит.
Как же мне осточертело...
— Служба опеки? — истерически переспрашивает брат, нервно теребя рукав пиджака. — Я не хочу в детдом.
С усталым вздохом я подымаюсь и подхожу к Лиаму, заключая его в крепкие объятия.
Мой брат всегда был ранимым и нежным, как бы он не пытался доказать обратное своими выходками. И я не могу позволить жестокому миру растоптать его чистое сердце.
Он моя кровь, и я до конца жизни буду его защищать.
И уж тем более не позволю, чтобы незнакомые люди забрали его в детдом, где ему точно не место.
— Не волнуйся. Я обо всем позабочусь. — позволяю слезе скатиться по своей щеке, прежде чем целую Лиама в макушку. — Я уже совершеннолетний, поэтому могу стать твоим опекуном.
Лиам дрожит в моих руках, как осиновый лист, лишний раз подтверждая, насколько сильно ему страшно.
Если бы он только знал, что я и сам просто в ужасе от происходящего и вообще не имею понятия, что делать дальше и как продолжать жить без маминого светлого присутствия.
Она же была для нас как... Надежда.
Как горячее солнце в морозные дни.
Как...
Как теплота и любовь.
Но теперь её отобрали. И вокруг словно мир потускнел.
А без красок жизнь становиться неинтересной.
Сглатывая подступающий к горлу ком, я отстраняюсь от Лиама и заглядываю в его глаза, до боли похожие на мамины.
— Мы сильные, слышишь? — сжимаю его затылок. — Мы сможем. Все наладится.
Я стараюсь говорить с уверенностью. И даже если у меня выходит плохо, брат все равно мне верит.
— Поехали на похороны. — шепчет он, шмыгая носом.
Я киваю.
Поехали.
***
Я просто не смог.
Я сбежал, как жалкий трус, прямо перед тем, как нужно было выходить и говорить прощальную речь.
На мамины похорони пришло удивительно много людей. Некоторые были мне знакомы, а других я вообще ни разу не встречал.
И казалось, что...
Что они тоже оплакивали и скорбели.
Сложилось впечатление, что весь город пришел на церемонию.
С одной стороны, мне было приятно и даже немного полегчало, что есть те, кто может разделить нашу с братом боль.
А с другой стороны, я чертовски разозлился на то, что все эти люди не присутствовали в нашей жизни раньше и не помогали мне заботиться о маме, когда она в приступах бешенства нападала на нас с осколком стекла или в моменты грусти плакала ночами напролет.
После десятого соболезнующего взгляда, брошенного в нашу с Лиамом сторону, мой гнев вскипел с такой силой, что я начал на всех огрызаться и высказывать свое мнение, копившееся годами, им в лицо.
Блядь.
Какой же я ублюдок.
И когда пришло время говорить прощальную речь, я просто напросто испугался и пошел на попятную.
Я выбежал прямо под рой приглушенных шепотков и осуждающих взглядов.
— Черт. — бормочу, выкидывая ещё одну скуренную сигарету.
Мои пальцы дрожат, пока я пытаюсь открыть ключом входную дверь своего дома.
И когда с третьей попытки не получается, я сдаюсь и медленно оседаю на землю, прикрыв голову руками.
— Мама, прости... — судорожно шепчу, повторяя снова и снова. — Я не хотел, чтобы так получилось, мамуль. — устремляю глаза прямо в небо. — Я должен был выйти и сказать тебе последнее слово. Рассказать всем, какой хорошей и доброй ты была и как сильно я люблю тебя и безумно скучаю. Но я... Я... — всхлипываю, потирая покрасневшие глаза кулаками. — Я просто не смог, мам. Прости меня... Пожалуйста.
Голова гудит, и я просто не могу с этим ничего поделать, кроме как ударить себя пару раз за свой поступок. За то, что я оставил Лиама и Селесту там и ушел без объяснений. За то, что снова всех подвел и, как всегда облажался по полной.
— Идиот! — кричу я, при этом ударяя себя по лицу.
Я, блядь, не могу сдаться, но эта черта настолько близко, что меня так и подмывает её переступить.
— Эй, эй! — нежные знакомые руки, возникшие из ниоткуда, останавливают мои резкие, вредящие себе движения. — Алекс, не делай так.
С недавних пор любимый запах спелых вишен окутывает пространство вокруг, когда стройное тело прижимается ко мне.
Селеста ложится головой на мою грудь, прямо на место, где сердце готово выпрыгнуть наружу, отбивая ненормальный ритм.
— Алекс, ты не можешь этого делать. — Селеста стоит передо мной на коленях, крепко стискивая мой торс в объятьях.
Эта девушка не должна быть на коленях...
Снег почти растаял, и сейчас тут жуткое болото. Она же может испачкаться...
Я открываю рот, чтобы попросить её встать, но из меня выходить только жалостный хрип.
— Нам лучше зайти внутрь. — читая мои мысли, говорит рыжая, помогая мне подняться на ноги.
Я прислоняюсь к стене, наблюдая, как она отпирает дверь.
Все ещё интересуюсь, за какие услуги мне досталась эта женщина?
— А Лиам? — тихо спрашиваю, чувствуя глубокую ненависть к себе за то, что практически снова бросил его одного справляться с этим, когда ранее пообещал, что мы пройдем через всё вместе.
Селеста бросает на меня мимолетный взгляд.
— Он в кафе вместе с Джойс и её родителями. — она запинается, когда мы входим в дом, и я тут же направляюсь в мамину комнату. — Лиам не обижается на тебя. Сначала сказал, что тоже хочет сбежать, а потом попросил меня пойти и присмотреть за тобой.
Я запоздало киваю, присаживаясь у маминой кровати.
— Но он не сбежал. — утверждаю, зная, что сказанное - чистая правда.
Хоть мой брат иногда и ведет себя как ребёнок, но местами он куда уж лучше, чем я.
Селеста не отвечает, хмуро смотря на меня, а затем на мамину кровать.
Она выглядит задумчивой, когда задаёт вопрос:
— Твоя мама хранила... Коробку?
Я вопрошающе смотрю на девушку, и она уточняет:
— Коробку с вещами? Может... письмами? Под кроватью.
Пожимаю плечами и отодвигаюсь в сторону, предоставляя Селесте возможность заглянуть и посмотреть.
Точно не знаю, была ли у мамы коробка, но, может, альбом с фотографиями точно где-то завалялся.
И к чему вообще...
Мои мысли прерываются, когда Селеста вытаскивает из-под кровати маленькую потрепанную картонную коробочку.
— Вот об этом она и говорила. — шепчет рыжая, открывая крышку. — Перед тем, как я уехала в Сиэтл, твоя мама сказала мне, чтобы после её смерти я отдала вам с Лиамом письма.
Пытаюсь переварить эти новости, но у меня не получается. Потому что, как только вижу один из листов бумаги и мое имя сверху на нем, написанное маминым аккуратным почерком, моя голова словно отключается. Я вытягиваю из коробки письмо и нетерпеливо открываю его.
Слезы собираются на глазах, когда я начинаю читать...