Глава двадцать первая
Любовь похожа на смерть.
Точную.
Абсолютную.
Вышедшую из-под контроля.
Мелоди
Будущее всегда кажется безмятежным и отфотошопленным.
В нем мы постоянно на несколько килограмм легче, немного умнее, наполненные жизненным опытом и логикой.
К сожалению, печальная реальность никогда не совпадает с тем, что мы себе напридумывали.
Когда мне было двадцать, то я была уверена, что стану лучшей мамой на свете. Материнство было для меня конечной целью, смыслом жизни, тем, к чему я стремилась. Я остро осознавала ошибки своих собственных родителей и поэтому поклялась, что буду идеальной.Со стороны родительство кажется очень простым занятием. Кто бы что ни говорил, этому нельзя научиться по учебным пособиям. Существует тысяча толстых книг, которые я все прочла, пока была беременна Дарьей, и вот несколько принципов, которые были даны во всех из них:
1. Не повышай голос на своего ребенка.
2. Не теряй самообладания (см. пункт 1).
3. Дай больше личного пространства.
4. Доверяй.
5. Поощряй независимость.
6. Окружай детей заботой и любовью, и они вырастут достойными людьми.
Я подчинялась родителям, которые желали, чтобы их дочь стала тем, кем не смогла стать ее мать. Когда родилась Дарья, я сразу поняла, что она обладает мятежным духом, бунтарством и яростью, как у своего отца, которые невозможно сдерживать, – я не заставляла ее следовать по моим стопам. Балет жестокий и требовательный.
Я всегда старалась дать ей понять, что не жду, что она станет такой же, как я. Но кажется, чем больше свободы я ей предоставляла, тем сильнее она пыталась убедить меня в обратном.
Я задумалась, где же все пошло не так, пока перебирала детскую одежду в постирочной.
Стирка не то занятие, которое я обязана выполнять, особенно с тем количеством прислуги, но оно может о многом рассказать, когда ты растишь подростков.
Я могу увидеть, почувствовать и найти все их секреты.
Вот помпон Дарьи в заднем кармане джинсов Джейдена. Каппа Джейдена в кармане кардигана Дарьи. Устойчивая помада ярко-розового цвета, которая никак не хочет отстирываться от футболки Джейдена. Помада, которая принадлежит моей дочери. Одежда Бейли, как обычно, вся в грязи – опять возилась с Лив на холме Эльдорадо. И только Виа тщательно скрывает, где она была.
Ребенок, который очень многое скрывает.
Она думает, что дурачит нас. Но факт в том, что я сама позволяю делать ей это, ведь она через многое прошла.
Делаю паузу, когда беру пижаму Дарьи. Она липкая, намного тяжелее, чем вся другая одежда, и влажная. Я разворачиваю ее и принюхиваюсь – мама всегда нюхает одежду детей – пахнет алоэ.
Зачем ей надо было наносить алоэ на пятую точку?
Сжимаю ткань в руке и иду в ее комнату, чтобы выяснить, в чем дело.
За последние несколько месяцев я умоляла хотя бы о капле внимания с ее стороны, зная в глубине души, что не заслуживаю этого. Я слишком много ошибалась. Она всегда казалась мне такой сильной и разумной. Вот я и совершила главную ошибку родителя – я общалась с ней на равных.
Но Дарья не равная мне. Она моя дочь. Моя чувствительная дочь. В последнее время она сильно страдает от неуверенности в себе, а я ничего не сделала, чтобы исправить ситуацию, только больше обостряла ее – и это отдалило нас еще сильнее.
Я иду к ее комнате и останавливаюсь, когда слышу голос мужа за дверью:
– Конечно, ты можешь все рассказать мне, Дар. Ты знаешь, что тебя никто не осудит в стенах этого дома.
Меня обдало холодом, а челюсть сжалась. Часть меня, самая логичная, приказывала развернуться и уйти. Она чувствует защиту в Джейми, не во мне. Но другая часть – внутренняя мать – отказывается уходить. Я обижаюсь на собственного мужа за то, что между ними такая крепкая связь. Я обижаюсь на весь мир, включая Бейли, Вию, Джейдена и всех друзей за то, что они стоят между мной и Дарьей.
– Директор Причард избил меня.
Воздух ушел из легких, и ноги подкосились. Тишина. Мой муж восстанавливался после услышанного целую минуту.
– Расскажи мне все, пожалуйста. – Его голос с трудом сдерживается.
Она рассказала. Моя дочь потратила следующие десять минут, рассказывая о последних пугающих четырех годах своей жизни. Она ничего не упустила. Даже то, как уничтожила письмо Вии – я знала об этом, но не говорила ей, – как начала писать в дневнике, как Причард использовал это против нее. Она впала в истерику, когда рассказывала об удалении письма Грейс в Нью-Йорке. Не то чтобы мне надо было это слышать, чтобы знать об этом. Я узнала обо всем, когда нашла номер Грейс и позвонила. Я не винила ее в этом. Меня не было в ее жизни шесть месяцев, в течение которых я была занята тем, что спасала Вию, Джейдена и давала Бейли все, в чем она нуждалась. То, как я видела это до инцидента в Нью-Йорке – мой личный сигнал к пробуждению, – я держалась от нее подальше, как она и просила меня делать.
Дарья всегда казалась такой далекой и независимой, готовой разобраться со всем сама.
Как я могла быть такой дурой?
Дарья ведет себя в точности как восемнадцатилетняя Мел: ошеломленная, растерянная и раненая.
В Нью-Йорке, пока я лебезила вокруг Вии с Бейли, Дарья предупреждала меня протяжными вздохами, но я делала то, что и всегда: возводила ледяную стену каждый раз, пока она в ответ возводила свою.
Я не должна была строить стен.
Я должна была разрушить их.
Сломать и уничтожить, дать ей все, в чем она так нуждалась и в итоге нашла у унижающего ее директора, который просто использовал ее.
Я слышу сквозь дверь, как моя дочь рыдает в своей комнате, и осмеливаюсь на цыпочках подойти и заглянуть в щель. Они такие тихие, довольные и разбитые одновременно. Мой красивый, идеальный муж сидит на краю кровати с дочерью и прижимает ее светлую голову к груди, а она развалилась в его руках.
Мое сердце пронзает такая боль, что я не могу дышать.
Я должна была ее обнимать.
Я должна была ее успокаивать.
Падаю на стену и пытаюсь сделать вдох. Желчь поднимается, и я сглатываю, но она остается. Кажется, меня сейчас стошнит. Хочется освободиться от всего прямо сюда, на пол. Всю рассеянность, ненависть и враждебность по отношению к человеку, которого я родила. Это продолжалось слишком долго, я должна вернуть свою малышку.
– Папочка?
– Да, любовь всей моей жизни?
Любовь всей его жизни. Я знаю, что именно он имеет в виду – Джейми разбился бы в доску, лишь бы на лице мини-меня появилась улыбка.
– Я не могу остаться здесь, ты же понимаешь. Я не собираюсь заставлять Джейдена проигрывать игру, но я не могу показаться в школе после того, как дневник покажут всем.
– Я не позволю этому случиться. Я сегодня же свяжусь с Гасом.
– Нет. – Я слышу, как Дарья вздыхает и качает головой. Она приняла решение. – Слишком поздно. Моя репутация в заднице. Если правда вылезет наружу, то люди убьют меня, узнав, что я убила шансы ШВС на победу в чемпионате, а Гас с Вией будут использовать это против меня. Кроме того... – Она делает глубокий вдох, и я знаю почему. Знаю, потому что складываю их одежду в шкаф вместе со всеми тайнами.
– Мне нужна некая дистанция между мной и Хосслерами.
– Это точно?
– Прости, папочка. Я знаю, что ты не хотел, чтобы это произошло. И я знаю, что подвела тебя триллионы раз. Позволяя Халку побеждать. Проявляя ревность и зависть. Не проявляя лучшую версию себя, какой я могла бы быть. Влюбившись в человека, в которого не имею права влюбляться.
– Шшш, – шепчет он ей в волосы, укачивая ее. Они качаются туда-обратно в беззвучной колыбели, объединившись в мире, частью которого я больше не являюсь.
– Ты идеальная версия себя, детка. На самом деле. Мы одинаковые – ты и я. – Он целует ее в нос, а затем смахивает слезы с глаз. – Когда я был твоего возраста, то также был потерян и смущен. У меня всегда были самые лучшие намерения, но действия не совпадали с ними. Кстати, о влюбленности не в тех людей... – Он смеется, качая головой.
Призрачная улыбка касается моих губ.
Не говори так, Джейми.
– У меня много грехов, но лицемерия среди них нет. Я влюбился в учителя в старшей школе. И знаешь что? У нас все получилось. Не позволяй людям говорить, в кого тебе влюбляться. И не думай, что если последние четыре года твоей жизни были дерьмовыми, то все следующие годы будут такими же. Я получил свой хеппи-энд – ты тоже его получишь.
Она обдумывает его слова, кусая губы.
– Мне надо сбежать.
– От проблем? Не самая лучшая идея.
– Нет, от людей, которых я ранила. Мне предстоит исцеление. Мне нужно начать заново, нужна возможность обрести новую себя. Быть той, кем я могу быть, папочка.
Он не говорит ничего и все одновременно. Его глаза говорят сами за себя. Новое начало. Он никогда не откажет ей. Даже если это означает, что она покинет нас.
Я хочу ударить его. Заорать на него. Обнять его за то, что он держит психическое состояние нашей дочери на плаву все время, пока я не могу. Они обнимают друг друга до хруста в костях. Лучшие годы взросления Дарьи прошли без меня.
Это мое наказание за ошибки. Это та цена, которую я вынуждена заплатить.
– Как думаешь, Мел отпустит меня в следующем семестре? – Она отстраняется от него и внимательно смотрит.
Мел. Ох, как же я ненавижу свое имя на ее губах.
Я мама – хотелось мне закричать.
Джейми берет ее за щеки и целует в лоб.
– Я думаю, что она любит тебя слишком сильно, чтобы отказать в чем-то, даже в разбитии ее сердца.
***
Мои пальцы дрожат вокруг руля, когда я подъезжаю к дому Гейба Причарда.
Пятнадцать лет назад, после того, как немного улеглись слухи вокруг меня и Джейми и я вернулась в Тодос-Сантос, то решила всячески помогать школе Всех Святых. Мне нужно было наладить связь с учителями, очистить репутацию ради детей. Я сразу поняла, что если я хочу остаться в этом городе, то мне нужно доказать, что я не ненормальная совратительница малолеток.
Связи. Мне потребовался всего один телефонный звонок, чтобы выяснить, где живет этот ублюдок.
Я нахожусь не в том положении для конфронтации, но не сомневаюсь, что справлюсь, так как это нужно не мне. Это ради дочери. Ни Джейми, ни дети не знают, куда я пошла. Я просто заказала пиццу и выбежала за дверь без объяснения причин, оставляя после себя только след от шин. Дарья была наверху, не замечая нервного срыва матери всего в нескольких метрах от нее. Я рада, что она не была свидетелем моего разрушения в тот худший момент в моей жизни, когда узнала, что с ней сделали. Последнее, что я хочу, чтобы она
чувствовала стыд и унижение из-за этого.
Я заглушила двигатель перед домом в стиле
Тюдоров на окраине Тодос-Сантоса и щелкнула костяшками пальцев, пытаясь успокоить дыхание.
Не убей этого ублюдка. Твои дети нуждаются в тебе, и ты никак не сможешь помочь им из тюрьмы.
Проще сказать, чем сделать. Когда я хлопаю водительской дверью и мчусь ко входу, то понимаю, что не смогу усмирить ярость.
Ты трогал мою дочь.
Забыла добавить: хоть я и говорю детям сохранять чистые помыслы – я проклинаю его – сильно.
Ради целесообразности и для того, чтобы мой план был успешным, я натягиваю типичную улыбку учителя балета прежде, чем постучать в красную дверь. Может, мои отношения с дочерью не подлежат восстановлению, но никто не имеет права обидеть ее и легко отделаться, независимо от того, что она может никогда не принять меня снова.
Он открывает дверь одетый в светло-серые брюки, свежую белую футболку и хмурится в течение минуты, когда видит мое лицо. Он ждал мою дочь? Я не могу спросить этого, но очень хочу.
– Миссис Фоллоуил. Как неожиданно.
– Да что ты, Гейб? – Я наклоняю голову и улыбаюсь так, что создаю впечатление, что я чокнутая. – Давай подумаем об этом секунду.
Мой визит и правда такой сюрприз для тебя?
Он разыгрывает настоящий спектакль: хмурится, моргает, трясет головой.
– Не понимаю, что вы имеете в виду. – Голос его спокойный, но левый глаз немного дергается. Я уже вывела его из себя, хотя по-хорошему еще даже не начинала.
– Я имею в виду то, что потратила двадцать минут, пытаясь понять, что за липкая, стойкая субстанция на пижаме моей дочери, – а это алоэ. Крем с алоэ, который она нанесла на свою попу, чтобы унять боль после того, как вы бесцеремонно избили ее линейкой.
Я подала новость спокойно, но категорично, зная, что если выйду из себя, то все испорчу. А я не могу облажаться. Не сейчас, когда в это вовлечена Дарья. Мне надо перестать подводить ее.
– Довольно громкое обвинение, миссис Фоллоуил, и я должен сказать, что понятия не имею, о чем вы говорите, – сказал он, но кровь все равно отлила от его лица, а пальцы сжимали край двери с такой силой, будто от этого зависит его жизнь. Я сделала шаг вперед, поднимая подбородок и заглядывая ему в глаза.
– Мне освежить вашу память? У меня есть полный доступ к сообщениям, телефонным звонкам и контактам моей дочери, и кое-кто из нас был очень безответственным, когда писал моей Дарье.
Все это грубая ложь и предположение. У меня никогда не было мысли о том, чтобы нарушить личное пространство дочери, но я до сих пор помню свой собственный роман с ее отцом.
Страсть. Дикость ситуации. Необходимость поддерживать связь после школьных занятий.
Он, наверное, сохранен под чужим именем или звонит с другого номера, но они точно не могут не общаться вне школы.
Он переступает с ноги на ногу, потирая рукой лицо, когда до него доходит, что у меня могут быть доказательства против него.
– Миссис Фоллоуил, пожалуйста, не стоит поучать меня в этой ситуации. Вы были на моем месте. Эти дети, – говорит он, намекая на моего мужа, – совершеннолетние, с бушующими гормонами и грешными помыслами. Вы как никто понимаете, насколько размываются границы.
– Первое, – говорю я, – Дарья не была совершеннолетней, ей было всего четырнадцать, когда она впервые пришла к вам. Джейми был уже давно совершеннолетним, когда я впервые прикоснулась к нему, так что не надо сравнивать. Второе, – я указываю на него, – я никогда не причиняла боль студентам. Вы хоть понимаете, в какие проблемы вы попали, мистер Причард? Не думаю, что вы осознаете это.
Другой манипулирующий жест с моей стороны – я говорю с ним так, будто он уже признался во всем.
– К сожалению, кажется, что этот вопрос я должен обсудить с моим юр...
– Боже, как же это испортит ваш идеальный послужной список. Постоянные унижения... – Я резко цыкаю. – Использование несовершеннолетнего, неподходящее физическое наси...
– Она нуждалась в этом! Она ХОТЕЛА этого! – кричит он мне в лицо, внезапно ударяя кулаком по двери, которая отскакивает. Он хлопает ладонью по ней и начинает плакать, словно израненное животное. – Ваша дочь умоляла об этом! Все было с ее согласия, кроме последнего раза. Она поощряла меня. Манила меня.
Соблазнительная маленькая русалка, Лолита с большими голубыми глазами. Вы подвели ее, а я был с ней, собирая осколки и вводя ее в мир. Я сделал шаг навстречу, когда вы отступили. – Теперь его очередь указывать на меня, плюя обвинениями в лицо. – Я заботился о ней. Я волновался. Я управлял школой только ради нее.
Вы думаете, что мне нравится иметь дело с подростками? С бездарной футбольной командой? Вы ошибаетесь. Я делал все это ради вашей дочери. Я храню одиночество только ради нее. Я живу в этом ужасном, пластиковом городе из-за вашей дочери. Не вам приходить ко мне в дом и читать лекции о морали. Дарья наполовину сирота из-за вас. Я просто стал тем, в ком она нуждалась. Тем единственным человеком в ее жизни, который заботился о ней настолько, чтобы дать ей ту дисциплину, которую она сама жаждала. А та порка? – Он остановился, выбившись из дыхания. Его грудь поднималась и опускалась. Он маньяк. На краю пропасти. Он вытирает пот со лба. – Когда я был молодым, то меня часто пороли, много. Это исправляло ошибки на моем пути восхождения в мир Божий. И посмотрите на меня сейчас. – Он провел рукой по своему телу. – Я – цельная личность.
Пока, ублюдок.
Я делаю шаг назад в попытке восстановить дыхание. Его слова режут словно нож, но я собираюсь разобрать его на кусочки. Я сжимаю жемчуг на своей шее, поправляю светло-голубую рубашку так, чтобы он заметил маленькое записывающее устройство, прикрепленное к бюстгальтеру. Принимают ли это в суде? Кто знает? Но в чем я точно уверена, так это в том, что Причард не настолько глуп, чтобы пытаться выяснить это.
– Моя вина, мистер Причард, это оправдывает вас. Надеюсь, что власти также посчитают ваши оправдания достаточными.
Его взгляд падает на записывающее устройство, и я понимаю, что у меня получилось. Сейчас я имею все необходимые доказательства для его уничтожения. Чистосердечное признание. Но я не хочу, чтобы обо всем стало известно. Не хочу таскать дочь по судам. Я хочу спокойный и тихий разгром. Несмотря на то что это принесет мне больше боли.
Но следствия не должно быть.
Все это не должно быть опубликовано.
Дарья достаточно настрадалась.
– Назовите вашу цену! – рычит он, глаза потемнели.
– Все просто: ваша работа, местожительство и весь ваш мир. Я хочу, чтобы вы были где угодно, но не рядом с детьми или подростками, мистер Причард, и вы подпишете это.