По ту сторону изгороди

Мое утро началось очень рано для меня. На часах было около шести утра. Родителей все еще не было. Сегодня день рождения Алисы, поэтому нужно все приготовить, чтобы этот праздник запомнился для нее на долгое время. Я уже как-то готовил с мамой ее фирменную курицу с картошкой, запеченные в духовке, поэтому думаю с них и начну. Параллельно достану коржи, спрятанные в верхнем ящике кухонного гарнитура. Где-то были бананы, сгущенка. Отлично, всего лишь нужно аккуратно нарезать их, разложить на корже и залить сгущенкой и точно также сделать со следующим слоем. Поставив одну из папиных пластинок, чтобы разбавить эту тишину дома, я принялся к готовке.

Хоть я и готовил уже с мамой, но как оказалось, некоторые моменты оставляли вопросы, поэтому пришлось бежать за книгой рецептов, спрятанной на чердаке, чтобы точно все было правильно и вкусно.

На чердаке лежали старые ящики, поросшие пылью, мой старый трехколесный велосипед, на котором я рассекал по тропинкам, растекшимся недалеко от нашего дома, в сторону Абанки. Только сейчас понял, что тогда-то действительно было свободное время, все было иначе. Я также был наравне с птицами, летел прямо и не думал о чем-то тяжелом, тянущим вниз. С Алисой точно также, как тогда, в детстве, легкая скованность, волнение перед чем-то новым, я словно снова оказался в шкуре беззаботного ребенка. Грудная завибрировала, дышать снова стало тяжело. Неужто я болен?

На одной из стен чердака, куда падал пыльный луч солнца, освещая собой ее небольшой кусочек, висела картина с моими бабушкой и дедушкой. Они очень давно отстроили этот дом. Помню, как бабушка рассказывала, о встречи моего папы с мамой.

Он тогда работал обычным доставщиком газет, и когда развозил очередную партию, то забрел как раз-таки в это пшеничное поле. По ухабистым тропинкам он даже навернул свой велосипед. Но, как рассказывал сам папа, если бы он не сломал свой велосипед, то может быть и никогда бы не встретил маму, ведь именно в тот момент именно она возвращалась домой после поступления в институт. Мама помогла починить папин велосипед, и он просто влюбился с первого взгляда. Дальше отец приходил к ней на подработку работу, чтобы принести бутылочку сока и шоколадку и стоял, просто болтая с ней о всяком. Так могло продолжаться несколько часов, пока ее начальник не выгонял его из магазинчика.

Надеюсь, что тоже будем с Алисой рассказывать своим детям о нашей встречи. Эта история любви просто взорвет им головы, через что мы прошли, чтобы быть вместе. Нужно только спасти ее оттуда. Только необходимо все продумать, да и спросить у самой Алисы, хочется ли ей уйти со мной, а то, как мне кажется, она еще побаивается меня.

Да где же эта книга рецептов? Так, Агата Кристи – не то. Достоевский – пока тяжело. Тысяча и одна рецептов салатов – тоже не то. Большая энциклопедия динозавров – интересно, но тоже не то. Библия – пути неисповедимы, да-да, знаем и помним. Какие-то карты? Колода рухнула на пол, и лишь одна упала картинкой вверх. Какой-то человек в мантии со свечкой у стола. "Тхе Магикиан". Что-то непонятное. И откуда оно вообще здесь? О! Вот же она. Так-с, выставить духовку на столько-то градусов. Понятно-понятно. Хорошо, сейчас сделаем. Только соберу карты эти странные и положу на место, мало ли, может мамины все-таки или вообще бабушкины даже остались.

Я быстро помчался вниз и выставил нужную температуру. Коржи в банановом тортике уже начинали потихоньку пропитываться сгущенкой. Остается только ждать. Время уже подходило к десяти утра. Нужно что-то придумать с подарком. Но у меня совсем нет девчачьих игрушек. Даже на чердаке совсем ничего нет.

В мою голову совсем ничего не лезло, всегда было тяжело придумать подарок для девочки, особенно, когда она так мало знаешь ее. Папа всегда говорил, что лучший подарок — это подарок, сделанный своими руками. Но что же я могу смастерить? Тут из пластинки зазвучали слова: «Белые розы, белые розы, беззащитны шипы». Точно! Оригами! Как-то с папой делали бумажные цветки.

Достав белоснежный лист бумаги, я принялась изгибать его в разные стороны, изображая им самые невообразимые пируэты. И как же папа делал это так быстро? Снова и снова сгибаю лист сюда, туда. Еле один лист, следующий. Так продолжалось, пока я не израсходовал листов так двадцать. Но все же получилось, немного мято, криво, но бутончик этой белой розы стоял ровно. Я смотрел на нее, представляя, как вручаю данный подарок Алисе, как она снова удивляется, мило прикрывая свое личико. А эти голубчики. Ах! Голубчики снова наливаются соком. Я вертел в своей руке собственноручно взрощенную розу, придерживая свободной рукой свою голову, пока не почуял запах. Запах гари.

Прибежав на кухню, я вскрыл духовку и оттуда повалил черный и горький столб дыма. Курица с картошкой были обречены, а я рухнул на кафельный пол, отбив свои колени. Праздник совсем испорчен. Время подходило уже к полудню. Нужно торопиться. Ничего не оставалось делать, кроме как нарезать уже получившийся торт на несколько кусков, взять с собой свечку и зажигалку, да самодельную розу. Но как будто маловато... Хочется сильнее порадовать Алису. Я забежал в свою комнату, чтобы взять с собой одну из моих самых любимых игрушек. Долго выбирая, среди самых различных фигурок солдатиков, машинок я все же решил взять новый голубой паровозик, поскольку он единственный был более свежего вида, да и очень дорог он для меня.

И вот, собравшись, я стоял на крыльце своего дома, полностью воодушевленный и заряженный на встречу с ней. С моей дорогой Алисой.

В этот день ветер дул мне в лицо, пока я шел в сторону холма, приколачивая меня к земле золотыми прутьями пшеницы. Но я шел и не думал останавливаться. Холм тоже почему-то оказался влажным, что мои ноги соскальзывали с этой травянистой поверхности, унося меня снова и снова к подножью. Но и это меня не смущало, я шел вверх, а после и через острые кустарники, раздирая свои одежды до дыр. И вот она. Изгородь. А по ту сторону, вот-вот, совсем скоро окажется Алиса.

Я уселся в знакомом нам месте, в одном из кустарников и принялся ждать ее. Проходило время. Дети то выходили на песчаную полянку и занимались своими делами, то снова загонял их Отец внутрь замка. Я лишь смиренно ждал, изредка вздрагивая от стуков колокола на крыше, пока рисовал палочкой на земле портрет Алисы. Иногда разглядывал маленьких букашек, лазающих по веткам кустарников. Что же они интересно думают? Чувствуют ли свободу? И думают ли вообще? А думаю ли я вообще? Или это все инстинкты какие-то, заложенные в нас. Когда дети выходили, то я снова и снова прислонился понемногу к рабице забора, чтобы разглядеть ее, маякнуть ей о своей местоположении. Но каждый раз Алисы все не было и не было. Что же с ней? Неужели она сбежала? Пара мальчишек двигались в мою сторону, пока не оказались совсем рядом со мной. Они просто уселись на песок и начали вести беседу. Я же заплыл поглубже в куст, продолжая их слушать.

— Я бы сейчас съел этот желтый диск наверху — длинный мальчик ткнул пальцем в сторону солнца, немного бодая своего соседом плечом.

— Какой диск еще? Совсем дурак что ли? Он же далеко. — ушастый паренек толкнул длинного подальше от себя. — Пожуй песка! Им и наешься.

— Ну зачем ты так? Больно же! — мальчик толкнул в ответ, уронив второго на землю.

— А чтоб знал. И вообще не толкайся сам. Тоже больно. — ушастый бросил горсть песка в своего соседа.

— Ах так значит. Получай! — длинный накинулся на ушастого, перевернул, схватил его и принялся макать его голову в песок лицом. — Сам жри песок! Это тебе не только за меня, но еще и за 895! Ты наврал про нее Отцу. У нее же даже не было диковинки!

— Я видел! — откашливаясь и переваливаясь на спину, скидывая длинного, провыл ушастый. — Она прятала, все прятала! — неужели ушастый действительно говорил про Алису. Ее увели из-за меня? Моя спина покрылась мурашками, с переливающимися каплями пота, стекающих до самых штанин.

— Отстань. Не хочу с тобой говорить. И меня еще Отцу скормишь. — длинный отряхнулся и побежал в сторону других номеров. — Мои ноги совсем не слушались меня и просто развернули меня в сторону дома сквозь поросшие кустарники, руки оставили все угощение на земле. Ушастый посмотрел в мою сторону от услышанного шелеста листвы и веток.

— Что это? — произнес он. Благо меня это уже не волновало, я бежал домой сломя голову и не мог поверить своим ушам. Алиса там, взаперти.

Я мчался, ветер рвал мое лицо, разбрасывая слезы по всему золотистому морю. Что же мне делать? Я не готов. Я не готов. Мое тело буквально полетело вниз с холма, перекатываясь, сталкиваясь с камнями и проскальзывая по гальке, я раздирал свою одежду и кожу, пытаясь зацепиться хоть за один кустарник, корень, клочок земли, лишь бы прекратить это скатывание. Но мне, на удивление, не было больно, меня ошеломила новость об Алисе, что все мое возвращение домой мне помнится обрывками, дешевой склейкой кадров из фильма, словно все было в таком тумане, как будто все тело отключилось и мчалось домой на инстинктах.

Оказавшись дома, мой разум одолел страх. Еще и звук колокола, едва доносившийся с холма, добивал меня в самую душу. С меня словно сошла вся кожа, разъеденная едким потом. Сердце не стучало, оно выбивало набат, сбивающий с ног. Глаза мельтешили из стороны в сторону, а руки автоматически замыкали все двери и окна. Сам не заметил, как я очутился запертый на чердаке, словно пытающийся спастись от потопа. Во всей этой спешке я даже оставил подарки возле изгороди.

Какой же дурак. Куда мне ее спасти. Я один же. Совсем один. Сижу тут на чердаке, свернувшись в калачик. Да какие мне птицы, если с букашками наравне-то мыслить не могу. У них программа, у меня тоже. Боишься – беги и прячься, пока не прибили. Зачем вообще побежал за змеем. Зачем залез туда. А если найдут? Маму, папу похитят или уже похитили. Что дальше-то делать?

Солнце уже скрылось за темнеющими облаками. Они как полная губка, которую начали выжимать, стали проливать свою воду на землю. Капли стучали по окну чердака. В нем начинало становится холодно, поэтому я решил укрыться хотя бы книгами и какой-то пыльной скатертью, чтобы спрятаться от этого крадущегося мороза и своих собственных мыслей. А как же ее улыбка? Неужели я ее больше никогда не увижу? А ее черничные глазки? Я не смогу ведь жить без них. Как же поступить, как же очнуться и выползти из этого панциря.

Грохот грома начал смешиваться со стуком дождя, пробивающим мои мысли и глупые вопросы, на которые ответа так и не поступало. Через пару мгновений последовала яркая вспышка молнии, свет которой просочился на чердак, падающий на все ту же картину бабушки и дедушки. Я смотрел на них в моменты вспышек небесного электричества. Ну точно. Наши дети вспомнят. И ахнут от истории нашей встречи. Мама, папа. Бабушка и дедушка. Я спасу. Я не оставлю. Вдох. Выдох.

Я скинул панцирь из книг и ринулся бежать по этому заброшенному помещению в поисках инструментов и оружия. Перебирая все коробки и ящики, вместе с промелькнувшей молнией, освещающей мое вспотевшее лицо, ко мне пришла мысль заглянуть в кладовую, расположенную под лестницей на второй этаж. Оказавшись в ней, я начала рыскать в поисках тех самых инструментов, который мой отец оставил здесь еще очень давно. И вот, наконец-то, я достал тот самый ящик с лопатой и папиным ножницами по металлу, спрятанные под грудой хлама и кучей старых коробок с макулатурой. Он хотел передать мне этот ящик инструментов по наследству, как ему передал его отец. Но, похоже, мой черед уже настал. Я расстегнул рукава рубахи и выскочил на мокнущее крыльцо, чуть ли не поскользнувшись на нем, пробежал в сторону холма сквозь опустившиеся от дождя колосья, которые больше не держали меня, а лишь все больше и больше покрывали своей влагой, оставляя свои мелкие веточки на мне. И даже сквозь скользящее возвышение, разделяющее меня от Алисы, я пробирался без особых усилий, лишь изредка скатываясь назад, но цепляясь лопатой, я оставался на месте, хоть и изрядно испачкав свою одежду. Руки горели, колени стерлись. Но я иду. Алиса! Я иду!