Двадцать четвертое июня
Двадцать четвертое июня.
Мама вернулась с магазина, купив себе темно-зеленое платье. Она всегда красивая, поэтому ее одежда не играет особой роли.
— Вот так вот, блин, не поехали сразу за платьем, теперь мама твоя будет скромно сидеть, - она говорила это одновременно с улыбкой и раздражением, — Но ничего же? Мне можно, да? - я так и не понял, почему эти вопросы адресовались мне, однако замечу, что актерское мастерство моей матери находится на высоком уровне.
— Ну и чего ты тянула? - спросил папа, а потом повернулся ко мне, — Целая куча платьев валяется в шкафу, а ей нечего одеть, - он покачал головой.
Я молчал. Оставался час до начала выпускной церемонии. Мои родители в спешке собирались, перебрасываясь обоюдными замечаниями, время от времени спрашивая меня о том, что я мог забыть, на что я отвечал: "Мне нечего забывать". Мы вышли из дома и отправились к РДК, по пути разговаривая на всякие темы, неизменно связанные с моим последним днем в статусе школьника. Время утекало, но мне было все равно.
— Надо еще цветы забрать, - сказала мама.
— Сейчас дойдем, - отвечал отец.
— Уже опаздываем.
— Да ладно тебе, успеем.
Я слушал их беседы, бегая взглядом по неровному тротуару, кирпичной кладке многоэтажек с диковинными самодельными балконами, снующим людям и яркому небосводу. Жизнь идет сама собой. И это радует.
Когда мы проходили мимо "К&Б", папа вспомнил о сигаретах.
— Тебе взять чего-нибудь попить?
Я покачал головой в равнодушном отрицании, а он уже убежал к стеклянным дверям под неодобрительные вздохи моей матери. Вернулся через минуту, на ходу открывая пачку кэмела одной рукой, поскольку в другой нес клюквенный морс, который все же отдал мне.
Так мы дошли до РДК, не забыв забрать большую коробку с розами.
Знакомые ступени, по которым я медленно забираюсь выше, и терраса, забитая пришедшими гостями. Откуда их столько? Я открываю дверь, перешагиваю порог, прохожу дальше, в затемненный, по сравнению с нещадящим уличным Солнцем, коридор, где встречаю Валю и еще пару ребят с нашего класса. Они бродят вокруг, повторяя сценарий.
— Я смотрю, ты вообще не парился за внешний вид? - Валентин в костюме выглядел одновременно статно, деловито, мужественно и так, будто минуту назад сбежал с цирка.
— Если бы не мама, пришел бы в футболке и шортах, - костюмы - не мое, но сегодня я все-таки надел мой старый "прикид", известный по последнему звонку.
— Ты выучил стих?
— Вроде да, но не уверен, что не забуду.
— Обойдется... а если нет, ну, бывает, - он пожал плечами, — Сегодня набухаемся?
— Если переживем церемонию.
— Разумеется, но в таком случае, ты будешь пить? - он обегал взглядом Фойе, в которое мы прошли по мере течения диалога. Здесь собрались почти все выпускники, а я снова зацепился за черный цвет.
— Ты же знаешь ответ, Валя, и не притворяйся несведущим в делах подобного рода.
— Поэтому и спрашиваю.
Платья и костюмы разных фасонов мелькали в полном людьми помещении, привлекая внимание и демонстрируя торжественность сего действа.
— Как же ты задрал со своим нравственным целомудрием, - он продолжал говорить, в то время как мы остановились напротив открытых дверей зрительного зала, предвещающего нескучный вечер в ближайшем будущем, — Разве ты не хочешь забыть о жизни в пьяном угаре? Хотя бы на одну ночь отпустить все это склизкое дерьмо.
— Путаешь слова и говоришь так, будто уже видел жизнь. А я, Валя, переживаю только за цены.
— Я скинусь на тебя, и просто выпьем вместе.
— Цены, Валя. Я говорю о ценах не на алкашку, и золото тут бесполезно.
— Чтоб тебя, придурок ты конченый, и твою философию.
— Могу себе позволить, - я улыбнулся, — А сейчас, прости, друг мой, но я ненадолго откланяюсь.
И я пошел к ней. Она, вопреки моим ожиданиям, разговаривала со своей одноклассницей, однако недолго - когда я подошел, Вика снова стояла одна, рассматривая пол.
— Привет. Мы, оказывается, одногодки.
— Долго до тебя доходило.
Ее черное платье спускалось до пола. Прядь небрежно распущенных волос падала на левый глаз, в свету вернувший себе карий цвет.
— Я никогда не блистал умом. Ты танцуешь вальс?
— Нет.
— Почему?
У нее есть привычка медлить с ответом на вопрос, каким бы он ни был.
— Не танцую. А ты?
— Потому что не смог найти в себе силы влиться в коллектив, может быть, - я
сам не до конца понимал причины своих поступков.
Она молчала.
— Или, может, потому что я не хотел быть там. Может, мне было страшно
рушить свое амплуа, или я просто боялся снова оказаться на обочине. Или просто не хотел напрягать родителей. Или себя. Или всех. Не знаю, но что-то из этого. Можешь выбрать сама.
— Почему ты говоришь это мне?
— Наверное, больше некому? Прости.
Мы молчали, и я был рад, что мы молчим вместе. Уже не маленькие, но я до сих пор не понимаю, почему я все еще умею говорить. Нет, правда, для чего? Слова непомерно бесполезны.
— Скоро начало, пошли, - она повела меня к открытым дверям, и только сейчас я заметил, как опустело фойе - все гости уже заняли свои места, остались только зеваки и мы - уже не маленькие, но почему-то все еще дети.
— Давайте сразу разобьемся на очередь, - говорила Полина столпившимся выпускникам, — И не забудьте, где сидите.
Валя путал руки в волосах, иногда косясь на стоящее рядом зеркало, кто-то повторял слова, шепотом раздражая слух, а Вика ушла вперед. Я обернулся к окнам, в которых лился самый обыкновенный день, по площади шли редкой спонтанностью неизвестные мне люди, каждый из которых, несомненно, имеет свою историю. Деревьям все также плевать на меня, птицы прорезают глубокую синеву белого неба, и они никогда не узнают мое имя, а я - их. Мне резко стало больно.
Кто я? Наблюдатель.
Почему это единственный вопрос, на который я знаю ответ?
Ведущие начали называть имена.
Мое было последним.
Мы сыграли свои роли. Довольно странное ощущение внутри, трепет, словно ты уже свободен, но почему-то чувствуешь тоску, недопонимание. Слова, так и не слетевшие с языка, встают в горле комом, а ты сидишь на первом ряду, смотришь на одноклассников, в сегодняшний день особенно прекрасных, и не смеешь сомневаться в их неповторимости и значимости - каждый из них, так или иначе, повлиял на меня и мое представление о мире. Каждый из них виноват в моем взрослении. И каждый из них - человек, которого я совсем не знаю.
Мысли снова давят на череп. Моя мама выступает на сцене с остальными родителями в причудливой форме животных, выкладываясь на полную. По ней, наверное, уже стекает пот в три ручья, но она не собирает замедляться в своем танце - ей это нравится. В каждом движении чувствуется погружающее с головой увлечение, словно это то, что находится на грани смысла жизни, ибо в каждом мгновении проявляется беспричинная, глубоко детская радость. Мне нравится наблюдать за ней, и в этом настоящем я непоколебимо уверен лишь в одном - все, чего я желаю в своей жизни - видеть счастье в глазах матери.
Я отвел взгляд налево, посмотрел на Вику, и встал с кресла. Мы были на первом ряду на стороне возле выхода с зала, и я, скорчившись, шустро прошел к стене, по пути бросив черноволосой девочке короткое "Пошли". Выбежал в Фойе, обернулся, глубоко вдохнул и чему-то обрадовался, все время смотря на двери, из которых через пару секунд появилась Вика.
— Что ты делаешь? - это был ее первый вопрос.
— В общем, до конца осталось еще пару номеров, через минуту начнется вальс, а потом сразу песня. У нас не так уж и много времени, да? И нам двоим там нечего делать, поэтому... я хочу станцевать с тобой. Вальс. Пошли бегом, у времени есть одно дрянное свойство - оно любит заканчиваться в самые неподходящие моменты.
— Нас будут искать перед песней.
— Тебе не плевать? Песня идет сразу за вальсом, они про нас забудут вовсе, так что не парься. Пошли, пока погода еще хорошая, посмотри в окно, там тучи сгущаются.
— Я не умею.
— Я тоже. Прошу тебя, мама убьет меня, если я так и не станцую вальс.
— Это единственная твоя причина?
— Нет.
— И какие же еще?
— Не скажу.
— Ты идиот, Аль. И с чего ты взял, что я пойду танцевать вальс с тобой посреди церемонии?
— Потому что ты до сих пор говоришь со мной.
Я пошел к выходу из РДК скорыми шагами, не оборачиваясь к Вике.
— А время то и впрямь утекает... - прошептал, переступая порог. Впереди меня ждала привычная высокая терраса и прекрасный вид на площадь и уходящий вдаль город. Вика встала рядом со мной.
— И что дальше? - она смотрела на меня, а я в который раз отметил про себя свое неугомонное любопытство и смутные чувства симпатии.
— Идем.
Я начал спускаться по лестнице вниз, к моему давнему другу, состоящему из минеральной смолы, кажущемуся черным на фоне моих, оказывается, не таких уж и серых кроссовок, привыкшему гореть под Солнцем и плавиться под водой. Я сделал с дюжину шагов к центру площади, прежде чем остановиться и окинуть взглядом все просторы на четырех сторонах света, которые, казалось, совсем опустели, и в безлюдье могли тягаться с кладбищами в ночи. Задрав голову кверху, я увидел проплывающие тучи в грозном оскале стремящиеся спугнуть плутающих путников, чтобы те поспешили найти место, из которого не увидеть иногда проблескивающую синеву. Но мне хватит небесной кровли.
— Ты же видела танец?
— Немного, - Вика, наверное, была удивлена моей хаотичной глупостью, — Ты правда хочешь станцевать здесь вальс?
— Хочу, - я посмотрел в ее глаза, которые, наконец, показались мне идущими в дебрях судьбы. В ее глазах я увидел то, чего мне так не хватало - наивного желания начать жить, — А ты?
Она молчала некоторое время, пока я любовался ее острыми чертами лица, немного приподнятыми тонкими бровями и карими, миндалевидными глазами, и легонько кивнула в ответ, из-за чего я просто не смог удержать своей глупой и безумной улыбки.
— В таком случае, позвольте пригласить Вас на танец. Я, кстати, тоже не знаю как танцевать.
Взял ее за руку, сделал шаг назад, увлекая ее за собой, и совсем позабыл, что делать дальше. Так мы и стояли, держась за руки, на расстоянии полушага друг от друга, лицом к лицу, прежде чем я осмелился положить правую руку чуть выше талии, а левую отвести вбок, пальцами обхватив ее ладонь.
"Что дальше?"
Мне было не по себе: какое-то неловкое ощущение непривычной для меня скованности и внутренние позывы к действию и бесстрашию мешались в моем сознании. Я, используя всю свою осторожность, медленно сделал шаг вперед, и Вика, в свою очередь - шаг назад; после, левой ногой скользнул по кривой, кругообразной диагонали в сторону и правой завершил движение, сомкнув ноги воедино. Она повторяла за мной, и резкость наших попыток отчетливо бросалась в глаза, но мы все-таки завершили это весьма неприглядный и неровный "квадрат". Ее улыбка прекрасно передавала настроение, а я чувствовал себя так, словно совершил что-то поистине грандиозное, неописуемое словом. Это был миг, который я хотел запомнить на вечность.
Я встал на колено. Вика шла вокруг меня, держа мою поднятую руку. Мы просто делали то, что видели. Собирали наш вальс по частям из размытых кадров воспоминаний. Любой человек, хоть раз в жизни исполнявший этот классический танец, видя наше извращенное представление, наверное, тут же бы воскликнул: "Ужас!". И был бы, несомненно, прав.
Незаметный звук плеска воды об асфальт. Дождь моросил, отдавая прохладой.
Мы откинули свободные руки в стороны, словно торжествуя победу, и в следующую секунду Вика, двигаясь спиралью, прильнула ко мне, сбиваясь с ритма, которого у нас, к слову говоря, вовсе и не было, и так же резко вернулась к начальной позиции.
— Это похоже на вальс? - спрашивает она, сверкая глазами.
— Ни капли, - отвечаю с улыбкой на устах, — Это похоже... на мечту моей мамы.
Она рассмеялась. Мило, скромно, искренне. Нет, блин, я же впервые слышал ее смех. Жаль, моя мама этого не видела, она, наверное, была бы счастлива. Вот же как глупо получается: я хочу счастья для нее, но оно заключено в моем счастье - это очень жестокий круг, ведь несчастье одного из нас тут же становится несчастьем другого.
И все же, этот смех был лучшим из всех тех, которые мне довелось услышать в своей жизни. Я так не хотел превращать это в "детскую" романтику(очень не люблю "любовь" на строках полотна, как бы каламбурно это не звучало), но здесь только моя правда, и без нее мне не обойтись.
Мокрые серые пятна оставались на мне и асфальте подо мной, но я даже не замечал этого.
Я беру ее на руки, смущённо уводя взгляд на закрытое черной тканью плечо, и, неумело перебирая ногами, оборачиваюсь вокруг себя. Только сейчас я могу совершенно осознанно признаться себе: я хотел станцевать вальс. Очень хотел.
Пять минут назад эти слова ни за что бы не стали считаться правдой моим рационально-расшатанным сознанием.
Люди начали вытекать из РДК, сходя вниз как небрежная лавина. Наша церемония окончена, но выпускной ещё продолжается. Мы стоим с Викой рука об руку, смотря на уходящие блики гостей в лучах заходящего Солнца. Время близится к ночи, ступая своим извечно хаотичным шагом, но сейчас мы об этом не думаем, ведь одноклассники будут здесь не более, чем через две минуты, а с ними и наши родители. Что бы им сказать? Заблудились в Фойе? Ладно, к черту.
Белая рубашка липла к телу. Тучи уплыли.
— Сейчас ещё будут фотографироваться.
— И долго, думаешь? - спрашиваю у нее, глядя на двери РДК.
— Не быстро. Потом поедем в какое-то кафе.
— Вы отдельно? И дальше встретимся только на рассвете. Все, получается? Наш путь стремительно закругляется.
— Ты сожалеешь?
— Не знаю.
— Я хотела бы забыть все это.
— Вот так вот нагло воруешь мои желания? - я заметил темно-зеленое платье в пучине людей у входа, скривил губы в обреченной улыбке и поднял руку, — Сейчас бы уйти куда-нибудь очень далеко.
— Уйдешь ты далеко, а потом все равно придется вернуться.
— Почему?
— Один жить ты не сможешь. Никто не сможет. Одному можно только умирать.
— И снова все сводится к смерти.
— Это плохо?
— Это банально. И с чего ты взяла, что я буду один? Может, я уйду в далекий город, найду там много новых друзей и заживу счастливо.
Она молчала, вероятно, думая над ответом.
— Ты сможешь сделать этот выбор? Зажить счастливо, если будет возможность.
— Я, конечно... не знаю, как правильно... мало что знаю, - мои выскальзывающие слова тщетно пытались собраться воедино, пока мой внутренний голос смеялся над моим сознанием. В точку. — Если будет выбор... я развернусь и уйду. Пусть жизнь играет как хочет. Счастье слишком переоценено.
Мама стремительно сокращала дистанцию, приближаясь к моей испуганной душе. Вот она уже стоит подле меня.
— Прости. Так надо было.
— Мы танцевали вальс, - Вика сказала это в мое оправдание.
Мама, поглядывая на меня с улыбкой, покачала головой и тяжело вздохнула.
— Нельзя было сделать это на сцене?
Я резво покрутил головой, встряхивая волосы.
— На сцене можно только играть в жизнь.
Его глаза в темноте отдавали оттенком грусти и опустошенности. Светлый человек с вечно пылающим настроем никогда не показывал себя таковым, но сейчас этот взгляд смотрел сквозь все то, на что ненароком и совершенно равнодушно падал, словно и не видел ничего, будто мир выстроен из прозрачного картона, понатыканного то тут, то там, в неведомом непосвященному беспорядке. Что это за зеленая штука под ногами? Имитация травы? Вряд ли, надо будет спросить у Яны, уж она должна знать здешние места. Я стоял, облокотившись на кирпичный фасад загородного кафе, всматриваясь в тьму, в которой, словно потерянный и забытый всеми бард, чьи стихи не вписались в справедливое мироздание и были выписаны из истории, медленно и неуверенно бродил мой хороший друг. Его улыбка, как скрежет ставней в ночи, пробирало мое сердце продольным порезом, в ужасе заставляя меня оглядываться назад и искать причины. Почему он улыбается так искренне? Ты можешь обмануть кого угодно, но не меня. К сожалению, липкий опыт выдавил из меня предрассудки. Но эти глаза, пусть даже в бледной тьме звездного неба, смеясь надо мной, как над пятиклассником, только узнавшим об олимпиадной математике и уже считающим себя мастером, шепчут в тишь небесной глади: "Почти угадал...". Но мы-то прекрасно знаем, что это лишь одностороннее утешение. Я снова посмел делать выводы, не видя перед собой и метра земли. Я снова попытался раскрыть то, что невозможно охватить в масштабах вселенной, поставил на свое чутье.
Но он бродит здесь, немного пошатываясь, прикрывая пустоту выцветшими бронзовыми волосами.
Я боюсь оказаться неправым, как и все люди, только... еще больше я боюсь оказаться прав.
И не видя Луны на небе, шагом совершенно нестойким, я отправился в светящееся изнутри здание, покидая поле брани, по обыкновению нацепив белый плащ на прогибающиеся плечи. Не все смогут его увидеть.
Серые кроссовки мелькают под опущенным взором. Одноклассники и родители, уже порядком выпившие, развлекаются как могут, пока я, стоя у порога, глазами ищу черные волосы, чтобы, наконец найдя их, снова сжать зубы, снова улыбнуться и снова уйти, по пути беспощадно терзая себя уже тошнотворно близким вопросом.
Если жизнь течет своим чередом, зачем здесь я?
Мне некуда идти. Точнее, куда бы я ни пошел, я наткнусь на свою слабость. На свой дефект.
— Нам же еще рассвет встречать, - шепчу себе под нос, — Пиздец...
Он стоял под деревом, смотря куда-то на землю.
— Стало легче? - спрашиваю, подходя к нему, и тут же слышу ожидаемый ответ.
— Нихуя.
— Что с тобой?
Он улыбнулся. Да, я знаю.
— Да ничего особенного. Так... думаю немножко.
— Удивлен.
— В отличие от тебя, с моей головой все в порядке.
— Искренне сочувствую, но ты сейчас выглядишь так, будто выбираешь между смертью и самоубийством.
— И что бы ты выбрал? - он повернулся ко мне со своей грустной ухмылкой.
— Я бы посмеялся.
— Это не выбор.
— Не делать выбор - тоже выбор, между прочим. И весьма неплохой в отдельных случаях.
— Это не решает проблемы.
— Ну тогда позволь узнать, зачем ты создаешь проблемы?
— Ты... нет, ты еблан, Аль. Я... ничего вообще здесь нет, я понятия не имею, что ты до меня доебался со своими пафосными речами. Я просто стоял и думал, что делать дальше, куда двигаться, а ты мне снова про смерть затираешь. Отец собирается переезжать в Москву, и я вместе с ним, но что-то... не знаю, как дальше. Ты... прекрасно знаешь, что я такой себе ученик и человек, особо ничем не блистаю, но хочу... хотел бы уйти в искусство. Не знаю, как получится, и... ты еще не устал меня слушать? - он улыбнулся, а я покачал головой, — И... не хочу тебе говорить, но больше некому. Я, наверное, люблю Полину, - он сказал это так обреченно, словно признался в смертельном диагнозе.
— Но она же...
— Да.
Есть много причин, по которым Вале даже не надо пытаться. Одна из них - у Полины есть парень. Но я бы нашел и парочку тех, из-за которых стоит попытаться.
Мы молчали, глядя на темные деревья. Я устал и сел на грязный асфальт под ногами, а Валя так и стоял, облокотившись на клен.
— Прости, - прошептал он.
— За что?
— Я когда-то сказал, что ты безнадежен.
— Это, типа, неправда? - переспросил с недоверием в голосе.
— Неправда. Я ошибся, ты не безнадежен, это мир безнадежен. До жути прекрасен и в той же степени безнадежен. Убойная смесь, не считаешь?
— Так веселее. Когда все идет ко дну, начинаешь ценить трюмные доски.
Я обернулся к нему.
— Твои пафосные речи тоже хуета, кстати.
Мы громко рассмеялись. Откашлялся, попытался перевести дыхание. Не хотел бы я видеть такую картину ночью, но этот спасательный круг стал нашим постоянным прибежищем.
— Никто не знает... как правильно.
Он вяло оттолкнулся от дерева и, ненадолго задержав взгляд на мне, пошел в кафе с опущенной головой. Звезды прожигали небо, и я восхищался их сияющим одиночеством, пока ветер в равнодушном непонимании доносил до меня сигаретный дым. Тьма все еще здесь, она обволакивает мои руки.
Шаг. Еще один. Камушки под ногами. Я их не вижу, но чувствую.
Прохожу мимо. Полина вместе с незнакомыми мне девочками беседуют и смеются. Кто-то парит возле беседки. Листья буйствуют. Ее светло-серые глаза зачем-то скользят по мне. Вероятно, она возвращается в зал, там, наверное, сейчас весело, и, пробегая рядом, Полина зовет меня.
Я качаю головой. Знаете, так, словно меня уже нет в реальности. Я просто думаю о том, как было бы круто не уметь думать. Сплин - единственное, что никогда не заставляло меня ненавидеть.
— Полин, - отрешенно бросаю, смотря на ее светлые волосы.
— С тобой я еще не танцевала, - ее попытки даже не доходят до моего сознания, если в этот момент оно все еще существовало.
— О чем ты мечтаешь?
Она была пьяна, и это сразу бросалось в глаза. Сказать навскидку, в этом месте было не больше пяти трезвых людей из условных тридцати пяти.
Она улыбалась, хмурясь.
— Ну... не знаю... мечтаю попасть в Нидерланды на новый год, если так... но... пошли лучше танцевать.
— Прости, но я уже отыграл свое.
Почему Валя никогда не говорил мне об этом? Он сам не верил?
Я бы не поверил. До конца уходил в отрицание.
— Мне надо отойти, - я развернулся и побрел в сторону, — Мне надо... разучиться думать. Или я снова не прав? Кто-нибудь сможет сказать, где мне искать правду? Я вот... точно не смогу.
Половина третьего ночи. Мы начали собираться на небольшой холм, заросший бурьяном, расположенный неподалеку от города, где должны были встретить рассвет. Наш первый "взрослый" рассвет, наш последний день вместе. И ожидание.
Музыка заглушала голоса. Огни города распростерлись внизу, создавая иллюзию жизни. Здесь собрались все, даже те, кто не входил в число выпускников и их родителей, не включая, конечно, нашего классного руководителя. Мне нравилось стоять на склоне и смотреть на маленькие точки света, пробивающиеся сквозь черную пелену холодного ночного ветра. Это успокаивает.
Я бродил возле края, время от времени поглядывая то на город в низине, то на столпившуюся отдельно от взрослых кучу курток, галдящих и веселящихся в этот морозный час, пока случайно не дошел до отцовской машины, и вдруг почувствовал, как сильно я промерз на вершине холма в своем кругосветном путешествии. Опершись на дверь, я стал разглядывать общую картину предрассветного действа в свете горящих фар и увидел подступающую все ближе Вику. За ее серой джинсовкой можно было заметить дрожащие плечи.
— Ты не замерзла?
— Замерзла.
— И все еще плутаешь на воле?
— Лучше умереть, чем лишиться свободы.
Я не знал, что ответить.
— Твоя правда, но, может, все-таки сядешь в машину?
Она посмотрела на меня, словно хотела убедиться в моей вменяемости, и ее бледные губы почти не шевелились, когда она полушепотом ответила:
— Хорошо.
В машине было тепло и уютно. Я боролся с острым желанием заснуть, но явно сдавал позиции, и так, в полудреме, мы говорили ни о чем и обо всем.
— Куда ты отправишься дальше?
— Не знаю, - она водила пальцем по спинке переднего сиденья, на котором уже спала моя мама, — Ты... идешь в IT?
Я тяжело вздохнул и ухмыльнулся.
— В первую очередь я иду... - хотел вставить нецензурное слово, но потом передумал, — Далеко... а там уже... посмотрю, что будет. Что самое главное в жизни? Я слышал, многие хотят иметь понимающего человека рядом. Родственную душу, с которой можно будет пройти нелегкую жизнь, и в этом видят цель жизни.
— Ты имеешь в виду любовь? - она посмотрела на меня, — Эту... настоящую... звучит смешно, да? Кто-то лелеет это чувство.
Я вздрогнул, прикусил губу.
— Любовь... это... я не переношу это слово, если честно.
— Почему?
— Долгая история... даже слишком...
— У нас еще много времени.
Я натянул улыбку на лицо, вспомнив свои истоки, и, сглотнув, решил попробовать вернуться в те места.
— Ну, это было не так давно, в пределах года, наверное, - я истерически рассмеялся, — Отец как-то напился. Начало, в целом, невероятно банальное, но... он вообще не умеет пить, особенно когда пьет дома. Я ненавижу его за это. Не за то, что он пьет, а за то, что не умеет пить. Совсем.., - мои глаза изучали пыльный потолок, — И дальше - обыкновенная история, знаешь, отработанная схема: он много пиздел о том, как все хуево и кто в этом виноват, ругался с мамой, а я, поступив очень глупо, сел покушать. Да, я дебил. Ночь спускалась, часов десять было. Он доебался до меня, да так, что я чуть не проблевался. Начал пояснять мне за жизнь, за мои долги и обязанности, за мой долбаебизм и инфантильность. За мои ошибки. Меня все это заебало и я поспешно ретировался наверх, к себе в комнату. Молча. Всегда молчал. Это... лучший... нет, нихуя. Счастье длилось недолго, он и наверху до меня доебался, стал оправдывать себя, закончив свои... монологи, - Я взглянул на затемненное стекло, через которое мне виднелись неровные поля, уже не такие темные. Уже светлело, — фразой: "Я тебя люблю".
Я сжал челюсть, мои глаза снова начали слезиться, хоть я и старался.. очень даже сильно старался сохранять равнодушие.
— Я в своей жизни не слышал слов отвратительнее.
Она молча смотрела на меня, в ее взгляде было что-то, что я не смогу описать.
— Я ненавидел его, все-таки имел на то право, но сейчас... он такой же еблан, как и я. Моя мама всегда говорила мне, что моя жизнь только начинается, а я всегда хотел, чтобы она поскорее кончилась. Я... пытался пробовать понять, почему люди... так и не понял.
Теперь я посмотрел в ее карие глаза и почему-то улыбнулся.
— Эти слова... вызывают тошноту и... не нравятся они мне. Все, пожалуй, хватит. В рот я ебал такие приключения. Твоя очередь. Твоя мама не...
— У меня нет матери, - она перебила меня, — и я не понимаю, почему ты защищаешь его?
— Я не защищаю, просто... есть факт. Его жизнь была не особо лучше моей, и, может, год назад я бы ненавидел его не оглядываясь, но... в нашем мире ошибки передаются по наследству. Я не хочу играть в человека, у которого есть правда. Ты.... никогда не говорила.
— И не скажу. Что ты хочешь услышать?
— Чуть больше, чем ничего.
— Мой отец прекрасный человек, вечно пропадающий на работе, и я живу прекрасной жизнью.
— Да, прекрасная жизнь это прекрасный повод лезть в петлю.
Она замолчала, разглядывая грязные коврики под белыми кроссовками.
— Я бы... все равно не смогла. Ты мог и не орать на меня. Было страшно, вообще-то.
— Прости, но я тоже испугался, и... я не знал, что делать.
— Денек был скверный...
— Твоя правда. У меня все деньки такие.
— Бедный мальчик.
— Ты хотела умереть. В том лесу веревка была натянута. Чего ты желаешь сейчас?
Что я хотел услышать?
Секунды капали, пока я смотрел на ее руку, что-то рисующую на спинке кресла.
— Я хочу жить.
Слова, сказанные так уверенно, в своем содержании хранили детскую беспомощность, создавая контраст на фоне ее холодного голоса. Она опустила взгляд вниз, а я понял, что это - все это - лучшее описание нашей жизни.
— Светает.
— Скоро рассвет, - я бесстыдно и упорно смотрел на нее, пробегал взглядом по темно-бледным рукам, шее, черным волосам, сам не зная, отчего так сильно хотелось навсегда остаться здесь, под тенью автосалона, — Пойдем?
Она кивнула опущенной головой.
— Только ненадолго, там холодно. Я... - она провела рукой по карманам, так и не договорив.
— Там.., - за стеклом последний день детской жизни обливался равнодушием, — Там всегда холодно. Придется закаляться.
Мы вышли на открытые просторы холмистой местности, где нас тут же встретили холодный ветер и гомон голосов, смешанный с музыкой. Прошли чуть дальше, к склону, где было пустынно. Звуки терялись в полуночной тишине. Горизонт окрасился бело-розовым цветом. Мы сели на траву и смотрели на другие холмы, несколько мгновений предаваясь умиротворению, прежде чем Вика достала из кармана джинсовки пачку чапмана и, поднеся шаткий огонек крикета к коричневой закрутке, закурила.
Мне оставалось только откашляться от дыма и рассмеяться.
— Предлагать не буду.
— Почему ты куришь?
— Больше делать нечего.
— Это все причины?
Она улыбнулась.
— Ты правда думаешь, что я смогу назвать все причины?
— Ты даже не пыталась.
— Ничего ты не знаешь. Обо мне совсем ничего.
— Ни о ком, - ответил я, поглядывая на рассвет. Сквозь белые краски раннего Солнца пробивались теплые тона, рисуя невообразимые узоры на небесной глади, утонувшей где-то непостижимо далеко от меня. Его можно было назвать прекрасным, и в то же время он был самым обычным. Добро пожаловать во взрослую жизнь.
— Наш путь только начинается, - горькая улыбка рефлекторно сползла на мое сонное лицо, — И я надеюсь, мы дойдем до конца.