Глава 4.
До победного.
Eight (Stripped) — Haux, Rosie Carney
Brave — Riley Pearce
Signs of Life — Lewis Ross
Rivers — The Fields
В нашем мире, вроде таком крошечном, но огромном я слежу лишь за последними днями августа, и не верю. Не верю, что жизнь заканчивается скорее, чем лето, прерывается в один момент и в любом случае оставляет после себя лишь сожаления.
Солнце слепит, и вырисовывает цветные круги перед глазами, танцует в гостиной, отражаясь от балетных зеркал. Вивьен тянется через боль, плачет, и вздрагивает, когда я провожу рукой по её острым плечам, глажу, успокаиваю. Смотрю, как Живая стоит на пуантах и шепчет еле-еле, что у неё сегодня занятие, а она все пальцы сбила в кровь. Девочка качает головой, стирает слёзы, выпрямляется и повторяет всё сначала, вытягивается, словно струнка, встряхивает каштановыми волосами, а я думаю о том, что ей очень идёт быть Дюймовочкой. Вивьен миниатюрная, с тонкими маленькими пальцами и изящными ножками, прыгает вверх-вниз и не шатается, разве только отбивает себе пятки, потому что трудится очень усердно, напрягает каждую клеточку своего тела и иногда забывает дышать.
— Я тебя отвезу, — отвечаю, а Филлипс стирает солёные дорожки на моих щеках, наказывает не плакать и бежит собираться. Летит, словно пушинка, перепрыгивает ступеньки, но даже когда не танцует, остаётся собой, такой талантливой и выдающейся.
Я собираю по дому цветы, бусинки, шпильки, расставляю всё по местам, набираю вазочки с холодной водой и разбрызгиваю мамины золотистые духи на запястья. Выпрямляю кудряшки расческой и надеваю платье, летнее-летнее, бирюзовое.
У нас сегодня тепло, как в твоём любимом июле, сказочно. С нами сегодня прощаются ласточки и улетают, забирая лето с собой.
Мишель распахивает окна, призывает птиц.
— Не волнуйся, — шепчет своей младшей, — ты справишься, станцуешь, — Собирает тёмные, шоколадные волосы, целует родинки в форме звёздочек и оставляет радость на оливковой коже. Исцеляет.
Я стираю пыль с музыкального инструмента, пробегаюсь по клавишам неумелыми пальцами, повторяю птичьи трели. Покачиваюсь на волнах, словно кувшинка, жмурюсь от яркого солнца, по утрам ещё такого сонливого и осторожного, ослепляющего. У меня на лице оно рисует красные полосы, повторяет следы слезинок, сверкающим дождём прикасается к бледной коже, впитывается в веки и выглядывает из-под кончиков русых ресниц, взыгрываясь в морских глазах пламенем. Солнце светлячками садится на бумажные листы, превращается в ноты, в искры, рисует мелодию и скачет по клавишам, чтобы я повторила. Вместо тебя заглядывает домой и ниточками светится в моих волосах, разгуливает на верхних этажах, заглядывает на нижние и мелькает, ищет тебя. Я тоже ищу, но теперь-то знаю, что хоть частичку души Светлячка найду в музыке, молочной, волнистой, возвращающей.
Воскрешаю тебя лучами, угадывая.
На твоих крыльях заснули льдинки. Окутали тёплые, почти горячие пёрышки и заледенели, тонким-тонким слоем, почти незаметным. Блестели на солнце, переливались, вычерчивали зимние узоры, распевали. Как же, Пилот? Как же ты этого не заметил?
Взлетел, не проверил, и с каждым вдохом опускался всё ниже. Засыпал в утреннем тумане, парил, но падал, падал, падал. Пропадал.
Словно в твоей вселенной все звуки замерли. Врезались в тишину, поплыли дождём, острыми льдинами по крышам, городам, расцарапали щёки. Словно, когда мы тебя похоронили, весь свет превратился в пыль и теперь лишь одинокими вспышками отдаётся где-то у меня в груди. Биением сердца.
Свечение растекается по моим запястьям и из моих вен звёзды плавно перетекают в твои, растворяются в раскалённой крови, засыпают на тысячелетия, защищая. Певица прикасается ко мне, прикладывая ладони к алым щекам, спрашивает «заболела?», а я отвечаю, что это солнечные поцелуи, почти как веснушки, о которых мечтала я, счастливица.
— Ласточка, ты куда? — зовёт Мишель, а потом бросается вслед за мной, и мы вместе гадаем, кто вернулся.
Я распахиваю дверь, а за ней поначалу вижу тебя, просыпаюсь и только потом осознаю, что это просто-напросто голубоглазый мальчишка. Он сжимает в руках большущий фотоаппарат, а его губы растягиваются в улыбке, парень протягивает мне руку, а я всё ещё вижу в нём отголоски тебя, и... и задыхаюсь.
— Лэндон, — представляется он и сжимает мою ладонь, а я едва стою на ногах. - Лэндон Коувэл.
— Клэр, — шепчу.
— Это Клэр Харрисон. Подруга Сэма, — Певица приглашает Фотографа в дом, а я наблюдаю за тем, как он проходит на кухню вместе с Соловушкой, рассматриваю его, почти такие же, как у тебя мягкие, пепельные волосы, до сих пор вижу до боли знакомые глаза.
Лэндон работает в благотворительном фонде миссис Филлипс, помогает искать пропавших без вести, запечатлевает людей, детей и матерей, тех, кто ждёт годами, но всё равно не отчаивается.
— Ты кого угодно можешь найти? — спрашиваю я, а Мишель пошатывается, шепчет, что так нельзя, говорит, что мне всё ещё слишком больно. Я каждый день теряю тебя и ничего не могу с этим поделать.
Клэр, пожалуйста...
Я вздрагиваю. Колеблюсь и как мой несчастный Пилот разбиваюсь, бьюсь лбом об землю, но так и не осознаю того, что иногда вернуться бывает невозможно.
Коувэл поднимает на меня глаза, считывает всю боль и будто пытается её забрать, достать раненное сердце и сотворить из него нечто живущее, сильное. Я открываю рот и будто бы рыбка глотаю воздух, глотаю слёзы, пытаюсь выдавить из себя жалкое «прости», но не могу и просто киваю, отворачиваюсь. - Встанешь рядом с Мишель? Улыбнёшься? Я сфотографирую вас.
— Конечно, — отвечает мама Художника.
— Хорошо, — вторю я и становлюсь с ней рядом. Вдыхаю аромат своих любимых цветов - ромашек и белых тюльпанов, осторожно кладу голову на тёплое, почти, что мамино плечо и через снимок передаю миру свою надежду. Я хочу остаться на снимке спасающей, настоящей.
— Спасибо, кудряшка, — шепчет Фотограф, а мне слышится «Ласточка, Ласточка, Ласточка. Спасибо».
Вивьен касается меня холодными руками, переплетает наши пальцы, так же как и её мамочка спрашивает: «Заболела?», а я лишь качаю головой в разные стороны, прихожу в себя, убегаю наверх, как ветер, забирая всё с собой. Мне хочется напоследок заглянуть в комнату Сэма, распахнуть шторы, окна, впустить голоса птиц. Хочется вместо Художника развесить картины в этой комнате, ведь он уехал. Утром я слышала его дыхание, шаги, которые становились всё тише и тише, знала, что он уходит рано-рано, но ничего не могла поделать. Я бы не смогла его остановить.
— Тоби живёт не здесь, — пролепетала Балерина, погладив меня по руке. — Он ушёл.
Я пролетаю мимо, не нахожу в себе сил, не нахожу в себе храбрости заглянуть в комнату Сэма напоследок, перекидываю через голову ремешок старой забытой Диспетчером гитары и оставляю её себе, как раньше, когда это был наш на троих единственный инструмент. Мы садились в маленький кружок и передавали её друг другу по очереди, загадывали песни и пели до самого вечера, до самого лета, до самой твоей смерти. Я тоже ухожу. Забираю ноты, придуманные нами, листы, выгоревшие на внезапном солнце, совсем летнем, июльском, но не обжигающем. Нас всех выжег дождь.
Вивьен забирается на переднее, но несколько минут молчит, кладёт голову на моё плечо и пытается придать Ласточке смелости, хотя ей самой смелости не хватает. Дюймовочка уставшим голосом рассказывает мне об ослепительных домах, вытянутых и высоких-высоких, не устрашающих. Объясняет, что видела такие в Испании, высотки, отражающие в окнах солнечный дождь и ветер.
Миражи и свободу, облака и парение. Над ними пролетали самолёты, самые мощные и бесшумные, рисующие на небе белёсые полосы, завитушки. В Испании солнце сожгло мои щёки, плечи, ну а я только радовалась, представляешь? Мечтала это всё тебе показать. Я знаю, Ласточка, тебе бы понравилось, очень-очень понравилось!
Мои губы вытягиваются в улыбке, а сердце смеётся, ликует за Живую, за талантливую, за дарящую нам свет танцовщицу, Солнечную. Мы трогаемся с места, а балерина не перестаёт рассказывать, удивляет и смеётся, переносясь в воспоминания. Я хочу, чтобы она навсегда запомнила это лето.
Вивьен берёт меня за руку и кружится в новом платье, вновь и вновь стирает солёные дорожки под нашими щеками, заживляет красные полосы. Она - солистка, старается быть похожей на меня, а я на неё, всматриваюсь и замечаю на местах давних ожогов веснушки. На щеках и на плечах, они словно цветы, словно шрамы, рисуют созвездия, восполняют раны.
Но с болью человек не становится красивее. И сильнее тоже не становится.
Мы с Вивьен бредём до Балетной Академии, наблюдаем за большими балеринами, мастерицами, как они кружатся и танцуют в ярко-красных платьях, перебирают пышные подолы, а на их губах светится алая помада, похожая на ту, которой обычно пользуется Мишель.
— Твоя мама, наверное, тоже так выступала, да ведь, Ласточка? — Живая, Солнечная примыкает ко мне, гладит по кофейным волосам, заглядывая в серо-голубые, грустные глаза и улыбается нежно-нежно, хлопая длиннющими смолистыми ресницами. На яблочках щёк Живой Девчонки разливается персиковый румянец.
— Да, — Сильвия танцевала, ещё до рождения Пилота, до появления своего первенца, не знала чему посвятить себя, но всё-таки выбрала медицину, это оказалось её призванием.- Не перенапрягайся, хорошо? Всё получится.
До спектакля осталось совсем немного времени.
— Тебе хватит, Вивьен. Ты справишься, — девочка кивает. Делает так, как её учила Певица, набирает в грудь побольше воздуха, как перед заплывом, улыбается мне и бежит в класс. Я смотрю ей вслед и вижу повсюду море, серебристую гладь воды, корабли и яхты, а Дюймовочка отдаляется и отдаляется от берега, но не тонет, лишь уплывает вдаль, к горизонту, держит в ладонях искристое солнце и машет мне, увёртываясь от скалистых волн. Она кажется вдали маленькой песчинкой, маневрирует, лежит звёздочкой, подхватываемая солёным ветром, бризом, смеётся, и звенящий голос звучит и звучит, будто Живая стала бесстрашной, покорила весь белый свет.
«Ты справишься» — шепчу я, всё повторяю и повторяю, а девочка уже стоит у станка, у неё перестают дрожать коленки, но Вивьен бледнеет, принимается танцевать и отрывается от земли, по-настоящему погружаясь на глубину.
Я встречаю Сару, она уставшая и счастливая мчится ко мне, любуется своей подругой, но потом мы уходим, проговаривая «до скорого» мисс Филлипс через прозрачный стены.
Вивьен ещё репетировать весь день. Но в Балетной её почти все называют Дюймовочкой. Всё-таки она должна привыкнуть, - Сара спешит домой, а там нас встречает папа, целует в макушки и слушает по очереди, разливает чай, незаметно ускользая к себе в кабинет. Я прислушиваюсь к тому, что он читает, подкрадываюсь и замираю.
«Здесь повсюду дождь, он лечит твои раны. Загорается на щеках серебристыми каплями, следует за тобой, разговаривает. Здесь повсюду ты. Вторгаешься в наш мир, в крепость - живым и настоящим и заставляешь вновь о тебе вспоминать. Нам всем верится, что ты останешься рядом».
Но это не так.
Папа меня замечает, зовёт к себе, улыбается.
— Книга даже не столько о нас, сколько о нашей любви. Мне кажется, все должны так любить, — шепчет он, а я гадаю о том, куда эта любовь запропастилась.
Когда ты умер любовь, словно замерла около нашего дома и теперь боится сделать даже шаг, шевельнутся. Любовь так и осталась витать в воздухе, покачиваться вместе с деревьями в нашем саду, рассеиваться светлячками по траве и росой рано-рано утром. Сохранилась в «нетающих» снежинках, невидимых грозах и цветах, посаженных нами, излеченных мамой людей. Любовь на самом деле никуда не делась, просто нам стало сложнее её передавать друг другу.
— Ты тоже веришь в него? — спрашиваю, беру мистера Харрисона за руки и раскачиваю их, как в детстве. Представляю, что колеблюсь на эфирных волнах, вдыхая солёную стихию, как и Живая держу солнце во влажных ладонях, не обжигаясь.
— А как в него можно не верить? — папа качает головой и захлопывает крышку своего ноутбука. — Нельзя написать обо всём сразу. Можно затронуть лишь краешек сердца.
— У тебя получится. Ты дотронешься до моего самого неуязвимого уголка, — просто так работает. Если поверишь, поселишь солнце внутри себя, то обязательно спасёшься.
Бэлль Харрисон улыбается. Он целует меня в лоб и шепчет, что всё написанное про тебя не рассказывает и сотую часть. Так и есть. Нам не написать обо всём сразу, не дотронуться до всех существующих, не спасти. Но мы можем помогать таким же, как мы. Испуганным.
Всё-таки мир нас чувствует. И иногда подстраивается под нас, а иногда мы под него. Так и проходит вся наша жизнь.
— Разве это не больно, когда тебя вспоминают? И можно ли к этому привыкнуть.
— Не больно, Ласточка. Здесь нет людских бед. Здесь есть одна. Тоска по земной жизни, по людям. По тебе.
Сара подкрадывается к нам, дрожит, словно белоснежный котёнок, хотя дома тепло. Я бегу к телефону внизу — мама звонит, шепчет в трубку, что ей придётся остаться в больнице, а я киваю, пусть она даже меня не видит. Знаю, что так надо. Я знаю, что мама не просто трудится, она выбрала себе профессию медсестры, потому что без этого не может. А мы уже привыкли.
Сильвия Джолин просит меня прийти и принести ей тёплые вещи, немного еды и парочку музыкальных кассет. Я рассказываю об этом папе, а Балерина на ватных ногах кружится рядом, и мы все вместе едем к нашей медсестре.
Я вспоминаю, как Певица рассказывала о своей далёкой младшей сестре, живущей за океаном, в солнечной Испании, маленькой девочкой для неё, но на самом деле уже давно большой.
— Мы похожи, — говорила Мишель. — Посмотри, — и протягивала мне фотографию.
— И правда. Как две капли, — с чёрными волнистыми волосами, и такими же тёмными, пронзительными глазами. Загорелые и счастливые, а самое главное — вместе. И Соловушка повторяла «Будьте всегда семьёй».
Папа оставляет нас в машине, а сам спешит к маме, передаёт ей все вещи, наверное, целует на прощание, оставляет Сарин ночник, потому что мама после твоей смерти боится темноты. Он счастливый выбегает из больницы, а потом говорит, что с началом нового учебного года я смогу помогать маме и копить баллы в медицинский колледж, чтобы будущем стать врачом. Я смеюсь, а Сара целует меня в лоб и шепчет: «всё сбывается». Нужно лишь немного побороться. Выстоять.
— Знаешь, сегодня ты мне снился. Стоял на краю мира, взмахивал белыми крыльями, вспоминал.
Я слушал ласточек. Их нужно было проводить, отвадить от холодов и попрощаться. Кто знает — увидимся ли мы ещё. Я наблюдал, как ты спишь, как дрожат густые ресницы, в точности похожие на мои. Я пытался попрощаться и с тобой, Ласточка, но так и не смог. Мне всё-таки стало больно.