Глава 5.
Нетронутый.
The Funeral — Band Of Horses
Just Tonight — Pretty Reckless
Mary Gu — Маленький принц
Все падающие звёзды, которые видел Тоби — поселились в ночных глазах. Нетронутым светом застыли вокруг зрачка, запутались в самой радужке. Огненные вихри, спрятавшись, затаились здесь, может и навсегда. Мы — люди назвали это любовью. Мы дали название дождю, солнцу, ливневым дорожкам и цветам. Мы дали название множеству звёзд, но так и не смогли понять, что такое вечность. Моя вечность — это Тоби. Когда я говорю «всегда» — вспоминаю его.
Город впадает в забвение. С осени на зиму Морской засыпает, забирает с собой всё то, к чему мы привыкли, уносит далеко-далеко. Прячет, словно по коробкам людей, их звёзды, забирает птиц, оставляя нам лишь осенние цветы. Сэм Тоби вздыхает. Он глядит в самую глубь своего сада и до сих пор не верит, что ты умер.
— Дыши, Клэр, — шепчет Филлипс. Он поправляет прядь моих волос, проводит тёплыми пальцами по щеке, а сам дрожит, задерживая дыхание. В его сердце, наполненном грустью, живёт тот маленький светлячок, с которым он подружился в одиннадцать, мерцающий и живой, настоящий.
— Что ты рисуешь? — спрашиваю я, но парень только улыбается, всё-таки возвращается, переплетая наши пальцы. Примыкает ко мне, а сам почти засыпает, думает о людях, холодных-холодных, будто бы пещерных.
— Я подбираю фон. Хотелось бы нарисовать звёзды, — Художник отводит взгляд. Я прижимаю колени к себе, прячусь, как котёнок. Сэм до сих пор дрожит.
— Тебе холодно? — я облизываю губы, и высвобождаю руку. Тоби не отвечает.
— Всё-таки последний день лета, — выдаёт он, а потом садится напротив, и смотрит так, будто сейчас заплачет.
— Как ты? — шепчу я, опускаясь на пол, глажу его по щеке. — Сэм.
Мы плачем. Он слышит, как бешено бьётся моё сердце, а его будто не бьется совсем.
Замолкаем. Глядим друг на друга, словно впервые видим, вслушиваемся в шум города, тиканье дождя, конец лета. Думаем, как же дожили до сентября, как справились и до сих пор не умерли без тебя, а потом отдаляемся.
Наши мечты заблудшие. Дикие, потому что мёртвых не возрождают, не любят по-прежнему, слишком сильно ценят. Мёртвых, а не живых, как мама. Возносят.
Вроде только вчера мы тебя похоронили, спрятали ото всех, а ты, Эдвин, ты до сих пор где-то здесь.
На наших лицах играют отблески огоньков, блестят во влажных глазах, оседают на кончиках пушистых, угольных ресниц.
— Почему же так больно, — пою я, а пальцы Диспетчера замыкаются колечком на моём хрупком запястье.
— У тебя весь мир — шаткий. Оттого, наверное, сердце и болит. Ты не бойся, ладно? Главное, говори со мной.
— Говорить? О чём?
— О том, как живёшь. Чем дышишь. И во что веришь, несмотря ни на что, — очень холодно. Я киваю. Выбегаю из нового дома, не застегивая пальто, не оборачиваюсь, но все равно знаю, что Сэм Тоби глядит мне вслед. Провожает.
В соседних окнах свет играется, переливается водой от одного угла к другому, а потом то вспыхивает, то гаснет, словно огонь. Мы сгораем.
Свет, словно звуковая волна, накатывает на нас и оглушает, поёт вместе с Морским и его водами, опускается на самое дно белоснежными лентами и грёзами. Свет до сих пор живёт.
Где же ты? Я оглядываюсь. А где же ты, существующий, избранный, родной. Где твоё море, мой Пилот?
Расплетаю тугие косы, провожу по волнистым, блестящим волосам, трясу головой, словно пытаясь отдышаться, прийти в себя. Понять, когда мы тебя потеряли. Узнать, в какое время ты утратил ту жизненную грань, за которую всегда цеплялся, когда перестал дышать. Если сердце остановилось, как только самолёт коснулся земли, значит, ты ушёл в одно мгновение. Не мучился, не жалел. До победного верил.
Я ускоряю шаг. Разглядываю машины, проплывающие мимо, огни, расцветшие, словно цветы на наших ветреных улочках, наблюдаю за тобой. Волны, словно световые нити, тянутся от одного берега к другому, а потом прерываются, как линии жизни на ладонях. Волны рисуют и до последнего ищут знакомое свечение.
В соседних окнах люди снуют туда-сюда, будто бы тоже в поисках кого-то. Только я не знаю, находят ли.
Морской с осени на зиму засыпает и прячет в домах искристый, никем не виденный до этого мир. Укутывает и сожалеет, соболезнует несчастным жителям. Мы все кого-то потеряли.
Я — словно песчинка бегу мимо людей в самом центре города, болеющих и порой безутешных, представляю, словно мы все мчимся на праздник города, маскарад.
Будто бы мы — танцоры и певцы, спешим творить и улыбаться, наполнять город красками и цветами, астрами, георгинами — осенними. А ещё нашими любимыми ромашками и герберами.
Я закрываю глаза и оказываюсь рядом с Балетной Академией, местом, внушающим радость и искусство, любовь к юным балеринам. Рассматриваю силуэты живых девочек в окнах, они, как я в детстве, кружатся, протягивая ладони к солнцу, не ошибаются. Живые девочки, танцующие, научились плакать тихо-тихо, почти незаметно, и только ради своих сердец танцевать дальше. Продолжать.
— Знаешь, я, когда была маленькой, мечтала быть такой же. Раскачиваться на балетных туфельках, закалывать волосы в аккуратные пучки, выступать на высокой сцене. Но это только со стороны красиво, а на самом деле очень больно.
Балерины живут надеждой. Надеждой на то, что однажды станут примами, смогут дарить людям свой земной дар и верить. Знать, что вся их боль не напрасна.
Я скольжу по асфальту, улыбаюсь сквозь слёзы. Вытягиваю руки, будто это крылья и стараюсь быть похожей хоть немного на одну из живых девочек. На мою самую любимую — Дюймовочку.
Кружусь и ловлю ветер, ловлю тебя и хороню в львином сердце. Там надёжнее.
— Ласточка! — кричишь ты. Зовёшь меня сквозь последний летний туман, улыбаешься в ответ и протягиваешь ладони. Ты весь — состоишь из любви и звёзд, не даёшь забыть.
— Спасибо тебе за это.
— Научись отпускать. Научись видеть во мне не только ушедшего, а счастливого. Счастливого однажды. Счастливого за тебя.
Светлячок хлопает ресницами, проводит по моим волосам, по линиям счастья и жизни на наших ладонях. У него они еле-еле проступают, еле-еле видны. Но всё-таки есть.
— А ты приглядись хорошенько. Осмелься и поверь, что всё хорошо. Иногда приходится ждать.
Терпение вознаграждается.
«Счастливый однажды» — крутится в голове. Счастливый навсегда.
«Научись отпускать» — звучат отголоски и вдруг, начинается дождь — напоминание о тебе.
Я заматываю длиннющий шарф вокруг шеи, шарф Диспетчера, который он надел на меня, когда я спешила уйти. Спасибо, Художник. Спасибо тебе.
Я мчусь к Театру. Изнутри он играет самыми разными огнями, и по праву называется Сердцем нашего города потому, что здесь хоть раз в жизни выступает каждый. Здесь все оказываются, словно дома, и музыка эхом отскакивает ото стен.
Я вспоминаю, как читала здесь папины стихи. Как пела в первый весенний день, когда мне было всего пятнадцать, как слушала рассказы, которые читал Бэль. Вспоминаю всё.
Сегодня здесь выступает Сара.
Раньше папа сочинял много-много, а теперь пишет только одну книгу. Как говорит — самую ценную.
Я взлетаю по лестнице вверх, дрожу, словно осиновый лист, ищу глазами папу в зрительном зале.
— Вчера у него был День Рождения. Подарить папе билет было моей идеей, но я рада, что мы сделали это вместе. Представляешь? Сильва призналась мне, что до сих пор любит.
Мистер Харрисон сжимает мою ладонь, целует в макушку, а потом я мчусь за кулисы, прямиком на сцену, чтобы помочь Саре и Вивьен. Мама не пришла, она опять в больнице, но мы сегодня за неё. Мама продолжает бороться, а Незабудка берёт с неё пример.
— Вы как? — спрашиваю я, обнимая своих девочек по очереди, желаю удачи.
— Всё будет хорошо, — отвечает Дюймовочка.
— Я верю в вас. Буду наблюдать из-за кулис, — Сара кивает, касаясь моей ладони, так же, как папа. Мы знаем, это наш способ любить. Через прикосновения передавать силу и любовь, направлять всю свою энергию друг другу и знать, что мы можем всё.
Живые девочки занимают свои позиции.
Я выглядываю из-за кулис, а папа улыбается так, словно это я — балерина, будто он чувствует меня лучше всех.
— Не бойтесь, — произносит Бэль одними губами, и мы с ним соглашаемся.
— Удачи, — шепчу я напоследок. Твоя сестра всегда с тобой.
Сегодня у нас гроза. Она, как всегда наведывается в наш Морской, закрадывается между летом и осенью, очищает город.
Молнии ослепляют весь зрительный зал. Мелькают неоновыми вспышками, рассекают небо и следом за собой призывают гром.
Моя любовь, самая чистая и единственная машет мне издали, смеётся. Всё внутри меня ликует, Диспетчер с нами. В это грозу он здесь, любит и старается жить дальше, жить без тебя, пусть это и очень трудно. Мы слышим твой голос, Пилот. Мы знаем, ты здесь.
Счастливый навсегда.
Свет выключается, музыка становится громче. Я узнаю на сцене своих балерин, и сердце начинает биться быстрее. Я вспоминаю.
Вижу маленькую Ласточку, которая читает папины стихи. Немного запинается, но смотрит вперёд. Её ослепляет свет, но девочка видит всё, о чём рассказывает. И моря, и дома, и целое небо огней. Стоит ей поднять голову — и она увидит фонарики, плывущие, следующие друг за другом, улетающие в неизвестность. И утонет «звёздном», «свободном» небе. Эта девочка — Клэр. Клэр Харрисон. Это девочка — я.
Я вспоминаю.
Мы встречали летнюю грозу, как праздник, доказательство того, что скоро наступит осень, мы повзрослеем. Мама всегда грустила, она не хотела прощаться с летом, и этот год — не исключение. Дождь собирался бусинками на шее, зажигался, путался, словно реки. А в маминых глазах дожди всё уходили, уходили, оказывается, как ты, и Сильва вместе с ними плакала.
С тобой ливни бывали редко, а без тебя — всё идут и идут.
Вдруг мир замирает. Сосредотачивается на одной Вивьен — заточается и все глядят только на неё. Живая Девчонка делает так, как её учили, вкладывает в каждое движение стремление и любовь. Дюймовочка ступает осторожно, тянется к свету, проходит через всё, чтобы, как все — обрести счастье. Она — словно море, вырисовывает волны и поёт о несбыточном, мелькает под яркими прожекторами и переливается. Вивьен — воздух, животрепещущий и такой необходимый, простирающийся от земли до небес и существующий в каждом хоть на мгновение. Она — моя гордость. Она смогла.
Моя сестра издали, кажется такой же, как все, но я вижу в ней себя. Замечаю, что Сара так же смотрит вперёд, прямо перед собой и вместе со всеми исполняет танец ласточек. На её рукавах и груди играются белоснежные воланы, а глаза блестят от слёз и солёного ветра. Я наблюдаю только за Незабудкой. Надеюсь, что хоть сегодня она не чувствует столь привычной боли во всём теле.
Сегодня сложный день. Взлёты — падения, взлёты — падения. И порой кажется, что счастья так много, что вся наша радость не поместится и в тысячи сердец, а потом становится так невыносимо без тебя, Светлячок. И ты снова умираешь.
Спектакль заканчивается. Балерины прощаются со зрителями, машут родителям и друзьям из-за кулис, с такой лёгкостью убегают со сцены, как будто знают, что они сюда обязательно вернуться. Вивьен встречает свою маму с улыбкой, а Мишель дарит ей лавандовые астры. Сара смеётся и плачет, бежит к папе, чтобы поделиться с ним всем тем, что чувствует. Я радуюсь за неё.
Сэм подходит ко мне.
— Привет, — шепчет он, слабо улыбаясь.
— Привет, — отвечаю я, — Всё-таки решил прийти.
— Боялся, что ты попадёшь в грозу, — Художник наклоняет голову вбок и не сводит с меня глаз.
— Всё хорошо, — теперь точно.
Тоби кивает.
Я представляю, что в мире остались только мы вдвоём и бояться нечего.
Беззвучно рассказываю ему о том, как бы хотела быть с ним рядом всю жизнь. Держать за руки и любить ещё до нашего знакомства, танцевать и кружиться под одним солнцем. Я бы хотела родиться в Испании и петь на его родном.
Так странно, что Сэм прожил в Кордове всего год, но акцент сохранился на всю его жизнь.
— ¿Qué pasa contigo? (Что с тобой?) — спрашиваю я на испанском, сжимая в своих руках крепкие, горячие ладони, шепчу: «не расскажешь?».
— Quería preguntarte algo. ¿Cuando, Clare? (Я хотел спросить тебя. Когда, Клэр?) — Когда горе уже настигнет меня? Когда мне можно будет горевать вместе с вами? Не бояться быть замеченным, плачущим, скорбящим.
— Если горе не настигло, это не значит, что его нет. Горе есть всегда. Не бойся остаться нетронутым. Остаться в стороне — не бойся. Я с тобой. Я буду скорбеть вместе с тобой. Плакать вместе, вспоминать, умолять вернуться. Буду соболезновать и сожалеть. Я буду — буду твоим сердцем.
За тебя болеть, за тебя, как море, волноваться и плакать за тебя. Переносить стойко все удары и бояться. Ты не бойся, не страшись ничего. Только живи. Пожалуйста. Живи, Сэм. Живи, Тоби.
И я буду знать, что ты рядом.
Мне не придётся тебя вспоминать. Я итак буду помнить.
— Ласточка, — кто-то зовёт меня из-за кулис. Лу-Лу заключает меня в объятия и спрашивает, буду ли я петь сегодня, ведь на улице до сих пор бушует гроза. Я качаю головой в разные стороны, но папа берёт меня за руку, ведёт на сцену, шепчет: «ты справишься».
Я думаю о том, буду ли вспоминать этот момент, как и сотни других, буду так же любить Театр, или он станет местом, где окончательно разобьётся моё сердце.
Мы начинаем со стихов, я читаю вслух и только потом осознаю, что это строчки из папиной книги, слова, которые я почему-то рифмую.
Признаюсь в том, что чувствую боль каждое мгновение, ощущаю, как моё сердце горит и пылает, стоит лишь упомянуть имена тех, кого мы потеряли. Луиза, девушка моего погибшего брата, обнимает меня за плечи и просит не плакать, продолжать. Я не замечаю, как от стихов перехожу к песне, как вижу перед собой не только свет, но и сотни лиц, любимого Диспетчера, маму-медсестру, которая стоит в дверях и боится зайти, потому что видит перед собой не младшую, а старшую дочь. Мы с мамой, словно вновь оказываемся там, где ты ещё живой. Где Сильва не знает, что делать, когда я плачу, когда смеюсь. А с тобой и с Сарой у неё всё получается.
«Мама» — я тяну это слово, потому что сегодня моя песня именно о ней.
«Мама, мамочка, родная». Не уходи больше никогда.
Джолин отводит взгляд, укутывает Сару своей шалью, дует на балеринины ладони, потому что Незабудка замёрзла. Вместо цветов говорит, как ею гордится и целует. Я убегаю со сцены. Ставлю точку и всё-таки собираю своё сердце по кусочкам.
Тоби пускается вслед за мной, кричит, что на улице дождь, что там холодно, но я бегу, не останавливаясь.
— Клэр!
— Ты же сам всё слышал, — я до сих пор люблю тебя. Парень берёт моё лицо в свои ладони, переводит дыхание.
— Ты отлично спела. Весь зал плакал.
— Мама... Она винила меня во всём, — винила, винила, — не хотела видеть на сцене.
— Я пел вместе с тобой. Я всё понял, Ласточка, — что? — Я всё понял.
Диспетчер закрывает глаза и вспоминает.
Холод пронизывает кончики пальцев, танцует на бархатных щеках цыпками и румянцем, целует в губы.
Сэм Тоби целует меня и потом пропадает.
Так было раньше, так было всегда. Так было всё время до твоей смерти и до сих пор продолжается.
— Клэр! — в последний раз пытается дозваться Художник. Он убирает кудрявые волосы за уши, и больше не приближается ни на шаг.
За мной закрываются тяжёлые двери, поёт дождь, за мной остаётся весь город и все его жители, кроме тебя.
Кроме тебя.
У меня за спиной остаётся мир, но в этот раз я от него отказываюсь.
Потерять его снова я не смогу.