Глава 6.
Выздоравливай.
Panic Room (Acoustic) — Au/Ra
Outsiders (Acoustic) — Au/Ra
Ideas (Acoustic) — Au/Ra
Рано утром, когда ещё весь город спал, в наши окна бились птицы. Они звали тебя и рассеивались золотистыми листьями, беззвучно опускались вниз и покрывали ещё тёплую от солнца землю. В тот день, когда дождь шёл часами и плакал, не переставая, мы и поняли, что наступила осень.
Мама заплетает Саре косы, вплетает белые ленты, в такие же белые волосы, усмиряет кудряшки и поёт. Тихо-тихо, почти так же, как ветер, неуловимо, шепчет, лишь одними губами, а мы всё равно её слышим. Слушаем, как она перебирает слова, словно бусинки, тянет гласные и ускользает на кухню заваривать крепкий чай.
В первый учебный день я болею, слоняюсь по дому в поисках градусника, а папа говорит, что в таком состоянии мне надо не в школу, а в больницу.
— Я отвезу её, — Сильва протягивает Бэлю горячую кружку, приглаживает его непослушные, слегка вьющиеся волосы, а потом целует меня в лоб, чтобы убедиться, что я правда болею.
— У тебя красные щёки, Ласточка — лепечет Балерина, обнимает меня перед тем, как уйти с папой в школу и вместо «до скорого», кричит «выздоравливай».
— Спасибо! — кричу я следом.
— Пока-пока, — отвечает мама, но Незабудка уже её не слышит. Девочка запрыгивает в тёплый папин автомобиль и машет нам через окошки.
Сильва маячит Балерине в ответ, опускает взгляд, а потом вздрагивает. Распускает мои русые завитки, проводит по ним шелковистыми пальцами, разделяет, проговаривая «будь сильной, будь сильной, будь сильной», а сама не догадывается, что вся храбрость в ней. Несокрушимость, спасение, освобождение, — всё спрятано в мамином тревожном сердце. Когда мы рядом её сила возрастает в сотни, а то, и в тысячи раз, брезжиться внутри, теплиться. Мамина отвага, словно воинская стена, любовь — тепло. Её забота разливается вместе с кровью по телу, мелькает в венках на запястьях, играясь блеском ярчайшей звезды в глазах. И когда Сильва рядом, я знаю, что всё ещё с тобой, с Сарой и папой, потому что мамина сила — это мы.
«Поправляйся, возвращайся к жизни и люби» — просит Голубоглазка, а мне хочется ей ответить, что я уже. Я люблю, мамочка, только об эту самую любовь и обжигаюсь. Я забываюсь, обожаю, но продолжаю неизменно храбриться, ведь говорят, что за любовь нужно бороться.
Миссис Харрисон замолкает, убегает наверх, чтобы принести мне тёплые вещи, телефон и таблетки от головной боли.
— Как так? — спрашивает Джолин, а я лишь пожимаю плечами, сама не знаю, как умудрилась заболеть.
Дождь, дождь, дождь — он льёт целыми сутками. Когда мы едем в больницу, мама включает радостные песни, уверяя , что так станет легче. Шепчет «не засыпай, не засыпай, ты замёрзнешь», а каждый раз закрывая глаза, я вижу тебя.
Самолёт, облака, звёзды и сотни мерцающих комет. Вижу, как открываешь двери и окна в нашем доме нараспашку, впускаешь внутрь осеннюю свободу и проверяешь все комнаты, подмечая, что изменилось. Я вижу, как ты засыпаешь на первом, самом холодном этаже, слушаешь дождевые капли и плачешь. Не надо так, Светлячок.
Пусть ты и умер, ты всё ещё очень уязвимый. Ты до сих пор чувствующий, ранимый и наконец-то найденный. Твой дом — мечты, а крепость — наши сердца, наполненные бесстрашием — ради тебя одного.
— Клэр, мы приехали, — мама гладит меня по ладони, переживает. — Тебе плохо? — я просыпаюсь. Сильвия ведёт меня в больницу, повторяя, что ей очень жаль. «За что?», хочу спросить, но у меня совсем не остаётся на это сил.
Мне снится снег. Он липнет к окнам, рисует на них ледяные картинки-витражи, отражается в ярко-голубых, маминых глазах.
Снег танцует на крышах домов, покачиваясь корабликами на бушующем море и шепчет.
Зима — это то время, когда я тебя потеряла. Зимой тебя нет. Нигде.
— Какой сегодня день? — спрашивает меня Голубоглазка, а голос её дрожит. — Клэр, скажи, какое сегодня число?
— Пятое сентября.
— Да, — мама-медсестра целует меня в лоб и вздыхает. Она трёт ладони друг о друга с целью согреться, суметь помочь. — Ты потеряла сознание, помнишь? — я киваю. Сара, больница, зима, сентябрь. Помню.
Я помню, как видела пунцовые искры, вдыхала запах горелой земли, как падала, и мне было нестерпимо больно, тяжело. Я помню, когда Светлячок ушёл, я касалась восстановленной земли и плакала, плакала, плакала. Могла часами сидеть на траве, так и не убирая ладони с почвы, старалась уловить «сердечный» ритм, но ничего не ощущала. Я слушала, привыкала к тишине. И где мы ни были, мне необходимо было почувствовать, что я твёрдо стою на ногах, коснуться единственного напоминания о тебе — земли.
— Не плачь, — выдавливаю я, когда вижу, что Голубоглазка смахивает слёзы и шмыгает носом, будто тоже заболела. — Не надо так, мамочка, — шепчу изо всех сил.
— Мне очень жаль, Клэр, — вновь повторяет Сильва. За что? — У тебя обезвоживание и сильный жар, — продолжает мама. Я выдыхаю, жмурюсь от яркого цвета, выглядывая из-под купола дрожащих, словно крылья, ресниц. Обрамляю мамин силуэт, изображая вокруг неё воздушные, послушные тени. Словно солнце — Сильвия Джолин тянется ко мне, поправляет одеяло, задевая слегка пушистыми, бархатистыми кончиками волос. Моя мама — ветер, она раз за разом улетает в поисках потерянного сына, но в любом случае возвращается.
— Мне придётся остаться в больнице? — Серебряная Сильва сжимает губы, мимолётно глядя на меня.
— Поспи, а вечером мы поедем домой — я киваю. Хочу убедиться, правда ли, что Пилот вновь в Морском, навещал ли нас, или мне всё привиделось. Может дождь подсказал «Дорогому брату» путь, выстлал дороги-лучики к Плавучей Крепости, а оттуда, прямиком к нам, в Белоснежный, Еловый, пахнущий шишками и горячим чаем, дом. В дом, где до сих пор каждый вечер мы зажигаем свечи в память о Светлячке.
— Мы вернёмся, — признаётся Сильвия, — обязательно.
— Возвратимся, — вторю я, наблюдая за мамой.
Серебряная раскладывает шприцы, сортирует, а затем почему-то хмурится, сжимая ладошки в кулачки, убегает, объясняя, что привезли экстренного больного.
А за окном — целый хоровод снежинок, и люди, словно снежные ангелы, снуют туда-сюда, пытаясь сохранить свет и приблизить праздник.
Моя вечность улетает далеко, за синее-синее море, проносится мимо школы, Балетной А., туда, где нет ни самолётов, ни кораблей, а только тишина. Молчание, затянувшееся с самого двадцать восьмого.
У меня болит горло, садится голос. Я закрываю глаза, остужаю горячие веки, чувствуя, как осенний ветер дотрагивается до пушистых кисточек-ресниц. Мне хочется лишь снова увидеть, полюбоваться, как ты вырос за всё то время, пока мы были в разлуке. Как же сложно осознать, что тебя больше нет.
Голубоглазка разговаривает с папой по телефону, спрашивает как Сара, как он сам, наш Любимый Писатель, сознаётся, что очень тоскует. Я понимаю, о чём она.
Прошу набрать Сэма, но мама приносит телефон и уходит.
— Привет, — хриплю я, а Диспетчер в ответ «заболела?».
Он спрашивает, где я, с кем, говорит, что сейчас же приедет, а я отнекиваюсь, повторяя «не надо, всё будет хорошо».
Я знаю, Художник не любит больницы, они для него — всегда напоминание о тебе.
— Я заеду вечером, — напоследок шепчет Сэм. — Выздоравливай, — и Диспетчер кладёт трубку. Уголки моих губ растягиваются в улыбке, я думаю о своей любви. Это чувство — точно цветок, греется у меня внутри, растёт, крепнет с каждым днём, помогая сердцу биться. Мой цветок подсказывает, как жить, тянуться к солнцу и предчувствовать. Потому что любя, ты всегда надеешься, веришь, что и тебя любят в ответ.
Руки у меня леденеют, словно зимой. Как будто, я вновь маленькая и забыла перчатки, поэтому мама греет холодные ладони в своих, тёплых и больших. Ловит снежинки и показывает мне каждую, приговаривая «одинаковых не бывает». Когда ты маленький, ты ещё только приучаешься любить, понимать мир. А взрослея, осознаёшь, что мгновения уходят бесследно.
Ветер теребит кончики моих кудрявых волос, гладит по руке, едва дотрагиваясь. Всё моё тело бросает то в жар, то в холод, а щёки покрываются румянцем от того, что в своих видениях я бродила по заснеженному Морскому.
Там были огоньки, живые девочки-балерины, люди-ангелы и блистающий каток. Там крутили твои песни от начала до конца, повторяя и повторяя.
В моих мечтах, Пилот, горя не было, не было слёз, было только новое время. Новый Год.
— Клэр, — знакомый голос вырывает меня из воспоминаний. Возвращает обратно, в первый учебный день, в надёжное и искреннее видение о настоящем себе. Это был не ветер, теперь я знаю. Это был человек с самыми тёмными, самыми ночными глазами. Глазами — чёрными дырами, глазами — вселенными. — Подожди, я принесу ещё одно одеяло, — Сэм отходит от меня, разговаривает о чём-то с Сильвой, приносит одеяло и ей, потому что мама дрожит и возвращается. — Как ты? — парень убирает волосы с моего лица и целует в лоб. — Тебе легче?
— Да, — единственное, что произношу. — Ты останешься? — Филлипс кивает. Он поправляет рукава чёрной водолазки, подаренной мной в честь его возвращения, и улыбка на его губах тускнеет.
— Не болей, пожалуйста, — шепчет Художник, сжимая мою ладонь, обводит линии жизни, представляя, что из обычных бесцветных он превращает их в ярко-золотые. — Не болей, Ласточка, не болей, — его слова врезаются в тишину, прожигают душу, звуча болезненной, несправедливой песней. «Не обжигайся» — хочу сказать я, но молчу, лишь бы не сделать хуже.
— Мама не заберёт меня домой? — парень пожимает плечами. Он говорит «ты выглядишь неважно», а потом велит мне поспать.
— Ты уйдёшь в забытьё, а когда проснёшься, будешь здорова. Я заберу всю боль, заберу жар, страхи. Поверь, Ласточка, в силе любви нет ничего особенного, ничего необычного. Лишь сила сердца.
Я разглядываю каждую чёрточку, каждую ресничку Художника, наполняюсь любовью и люблю, люблю, люблю.
— Главное, ты со мной.
— Прости, что не пришёл раньше.
— Не извиняйся, не нужно. Я очень рада видеть тебя, — Художник отворачивается. «Прости» — всё равно шепчет он.
— Эй, — я тяну его за рукав, как маленькая девочка, горячими пальцами поправляя тёмные кудри. — Спасибо.
— Не за что, — Тоби улыбается.
— Так лучше.
— И тебе спасибо, Клэр.
Дождь заканчивается. Сэм достаёт из чехла гитару и исполняет мне парочку песен, поёт и читает книги, пока не засну. Всё это время я слежу, как капли скатываются по тонким стёклышкам, одна за другой, вторая, третья и ещё сотни таких же, на первый взгляд, очень похожих. Они же, как снежинки, одинаковых не бывает. Каждая звонко ударяется о землю, каждая питает лес, разбивается и исчезает бесследно, но у каждой свой особенный полёт. И только память об этом полёте живёт у кого-то внутри, словно цветок, прорастая и принося ещё больше любви.
И только память живёт.
— Я останусь, — произносит бархатный-бархатный голос. — Мы поедем в Еловый дом, там тепло и всегда тебя ждут, ты же сама знаешь, Ласточка. Я буду всю ночь наблюдать за тобой, не смыкая глаз. А если станет хуже, позову маму-медсестру, вызову врача, ты поправишься, только не плачь.
А разве я плачу?
— Тшш... — Сэм проводит шершавыми пальцами по моим янтарным щекам, что-то приговаривая. Сильвия улыбается, глядя на свою старшую дочь, «температура спала» — произносит она, и я киваю. Мне, правда, стало легче.
В маминых глазах разгораются искорки, танцуют цветным огнём, а я верю, что они никогда не погаснут, будут гореть всё то время, пока Сильвия будет жива. А когда её, когда нас всех, не станет — поселятся в крепости, которую возвёл Светлячок, он неизменно будет нас там ждать.
Я забираюсь в машину, кладу голову Сэму на плечо, а когда мы трогаемся с места, Голубоглазка вновь включает радостные песни и поёт, звонко, весело, как умеет лишь она. И только Тоби со мной — не в центре, не один, а здесь, словно в сказке, где его дом — это я.
Когда мы приезжаем, становится совсем темно. Мама спешит домой, к Саре, спросить, как у неё дела, узнать, с кем Незабудка подружилась в школе и с ней ли в классе её друзья-балеринки. Мы с Сэмом молчим, но мне нравится слушать его сбивчивое дыхание, искать спутанное сердцебиение в точечках на ладони и любить. Мне нравится любить.
— Здравствуй, «Дорогой брат», — шепчу я, чувствуя тепло. Оно отражается от стен, лунным свечением пробиваясь сквозь зеркальные окна, плывёт по полу в гостиной и путается в глубоких кружках, когда мама вновь заваривает чай.
— Не расстраивайтесь, — произносит папа-писатель, встречая нас. — Не расстраивайтесь Ласточка, Балерина, «Дорогой брат», Художник. Выздоравливайте, — Бэль целует меня в макушку.
— Спасибо, — мы с Сэмом киваем.
Я поднимаюсь наверх, в твою комнату, зажигаю свечи, создавая свет.
Так приятно осознавать, что мы снова вдвоём. Только Ласточка и «Дорогой брат». Ты и вправду, Светлячок, очень-очень дорогой.
Мы начинаем с книг. Я складываю их по коробкам, заклеиваю скотчем, а ты играешься с лампочками, включаешь музыку тихо-тихо и на цыпочках танцуешь. Я смеюсь тебе в такт.
Смахиваю пыль, сдуваю, пролистывая страницы, в надежде, что здесь сохранилось что-то важное, что-то о тебе.
— Несколько осенних листьев, старые закладки, парочку небрежно записанных нот и загнутые уголки. Тысяча-тысяча слов, которые когда-то крутились в моей голове, касались сердца, засиживались в душе, но рано или поздно всё равно её покидали. Такой уж я, Дорогая сестра.
Мы вздрагиваем, ветер распахивает окна и задувает свечу.
— Не бойся.
В моих глазах сверкают слёзы. Неужели ты снова пропадёшь?
Я продолжаю разбирать вещи. Оставляю себе самые ценные, чтобы сохранить их в память твоего существования. Чтобы спустя много лет знать, я не придумала Пилота, знать, что ты был.
Тоби стучится и замирает у порога.
— Я помогал Саре с уроками, — шепчет Филлипс, возвращая погасший свет.
— У тебя осталось что-то ценное? От Эдвина, — спрашиваю я.
— Несколько дисков. Вернуть?
— Нет-нет, не надо. Сохрани их у себя, спрятав хорошенько, но всегда помни, обещаешь? Никогда не сомневайся, что Эдди, твой лучший друг жил, не забывай. Не забывай, хорошо?
— Не забуду, Клэр. Я обещаю не забыть.
Тоби подкрадывается ближе, утыкаясь носом в мою шею, вдыхает сахарный аромат и замолкает. Я расчёсываю его шоколадные волосы, заклиная не плакать, не переживать. Беречь своё сердце.
Мои пальцы скользят по пыльным клавишам ноутбука, стирают пыльцу времени. Как же долго тебя с нами не было, что мы все ослепли? Похоронили мечты и заболели, позабыв, даже друг про друга.
Как же так?
— Тшш... — повторяет сердечный мальчик. Он до сих пор греет меня своим прерывистым, слегка взволнованным дыханием и шепчет, наполняя нежностью.
Забирать людей больно, терять больно и продолжать бороться. Но возвращаться бывает в тысячу раз больнее.
Мама стучится в дверь, зажмуриваясь от ослепительного света, а её фигурка — словно ангельская подсвечивается и обволакивается внезапным теплом. Откуда у мамы такая сила? Способность лечить сердца и появляться, когда необходимо.
— Здесь пыльно, Клэр, — миссис Харрисон часто-часто моргает, выпрямляется, словно струнка натягивая на искусные пальца длиннющие рукава. Своей силы она не чувствует. — И холодно.
Я киваю. Захлопываю окна, закрываю глаза и отдаляюсь от Сильвы, не целую её в ледяные щёки, не говорю ни слова, потому что в последнее время, мама сама этого не хочет.
«Знаю, знаю, знаю» — только повторяю себе и тебе. Себе и тебе.
— Ты слышишь меня? — Голубоглазка путается в комнате, загромождённой коробками, заглядывает в каждую и вздыхает. — Клэр?
— Я слышу. Я знаю.
Сильвия касается моих ладоней, всматривается в ярко-голубые от слёз глаза, стирает солёные дорожки и целует в уголок губ.
— Ложись спать.
Я оглядываюсь. Пытаюсь понять, куда ты делся, но ничего не вижу. Свет во всём доме гаснет.
— Пообещай мне вернуться. Обещай не забывать.
— А любовь для того и нужна, Ласточка. Для того чтобы несмотря ни на что, помнить. Несмотря ни на что возвращаться.
Диспетчер пристраивается рядом, а стоит мне взглянуть на него, теплеет. Повторяет «тшш» и любуется. В его бездонных зрачках замирает моё отражение, контуры кудрявых волос, дымчатых радужек и обветренных губ.
— Я буду с тобой, — шепчет Сэм Тоби, но я итак это знаю. Потому что любя, всегда заботишься. — Выздоравливай.
— И ты, — я глажу его по щеке, забираю всю боль. Мой силуэт вытягивается, я делаю шаг навстречу сердечному мальчику. — Выздоравливай. Ты мне очень нужен, — ты мой лучший на свете доктор.