Глава 7.
Солнечные дожди.
Shake The Fire — Sampson
Stars — Secret Nation
Vancouver Sleep Clinic — Someone To Stay
В тот день мама плакала. Когда я впервые за эту осень отправилась в школу, Сильва осталась в Еловом, как ей казалось, совсем одна.Так было и раньше. Но ведь раньше маму грела мысль о том, что её старший мальчик-пилот скоро непременно вернётся и станет в нашем пасмурном городе солнцем. Так было раньше. А теперь — все мы погасли.
После смены Сильвия очень сильно устала. Она на цыпочках зашла в ледяной, ещё сонный дом, покрутилась около длинного зеркала, распуская тёмно-русые пряди и слабо улыбнулась своему отражению. Мама-медсестра осталась на первом, читая черновики папы-писателя и дрожала.
Она думала о том, как больно бывает вовремя не увидеть, не понять, что происходит вокруг и как поздно бывает что-то исправить. Голубоглазка не ложилась спать, ей не хотелось отрекаться от мыслей о тебе пусть даже на секунду. Она хотела заботиться, как делает это в больнице изо дня в день, любить и чувствовать хоть что-то помимо боли и жуткой тоски.
Я проснулась уже давно и глядела на Сильвию со второго этажа, примеряла Серебряной разные образы и просто любила. По-особенному, как умею, тоскуя по маме каждой клеточкой своего тела и беззвучно с ней разговаривая.
Когда Серебряная вернулась домой, к нам вернулось солнце. Осветило слёзы на прозрачных, впалых маминых щеках, прошлось по клавишам фортепиано и сыграло пару аккордов, замерев внутри самого большого на свете сердца.
Ты ушёл, а мама так и не осознала, что солнце — это всегда она.
Сара держит меня за руку, прощаясь с Писателем. Он целует её белоснежные пряди и боится отпускать, но я знаю, это обязательно пройдёт.
— Не скучай, — шепчу и целую его на прощание. Папа желает удачи и улыбается, расплываясь вдали крохотной точкой. Он машет нам и всё ещё верит, что сможет увидеть неповторимого сына, мальчика, которого потерял в самый снежный день. Писатель смотрит нам вслед ещё долгое время, не обращая внимания на учеников, чьих-то таких же мам и пап, которые боятся не только отпускать, но и не суметь защитить своих детей в нужное время, как Сильва.
И сколько бы я не повторяла маме, что её вины в случившемся нет, она всё равно продолжает думать о том, что даже не попыталась помочь тебе. Наверное, так у всех медсестёр, докторов, спасателей. Им жизненно необходимо не только надеяться, но и оберегать.
Мы движемся к школе, торопимся, потому что опаздываем, расстёгиваем пальто и мчимся в свои классы.
Я пробегаю мимо шкафчиков и почему-то останавливаюсь у твоего, прикасаюсь к холодной дверце и улыбаюсь. Верю, что сегодня ты будешь именно со мной.
— Старайся, — пишет мама. — Будь собой и ты справишься.
Я киваю, пусть Серебряная и не видит. Она чувствует. Я вглядываюсь в то самое, непобедимое солнце, которое сегодня танцует и кружится вместе с листьями и живыми девочками, которое поёт, несмотря на осень и стучится в наши окошки, сквозь палитры дождей разбиваясь на все цвета радуги.
Луиза машет мне со школьного двора, она тоже опаздывает. Шепчет одними губами: «Рада тебя видеть!», а я в ответ «И я тебя. Большое спасибо».
Спасибо за тепло встречи, пусть ожидаемое, но очень значимое. Спасибо, что всегда встречаешь нас с сестрой и пытаешься быть рядом, даже если без Пилота это плохо получается.
Я оглядываю класс: светлые стены, окна с летающими занавесками и людей, немного болеющих осенью. Мы улыбаемся друг другу, но молчим, пытаемся привыкнуть к новому учебному году и в глубине души надеемся, что в этот раз всё будет хорошо.
— Если верить, Ласточка, то непременно.
Мои буквы скачут по разлинованным листам, выстраиваются в стихи и песни, складываясь в единый мотив.
Он звучит, словно пение ласточек.
— Ты споёшь? — спрашивают меня ребята, когда мы оказываемся в актовом зале. — Спой же, ну, ты же умеешь, — а я не знаю, что ответить.
Я умею лишь призрачно, перескакивая ноты, запинаясь, но при этом двигаясь вперёд. Я умею только так, как учил меня старший брат, поэтому по-другому и не получится.
— Лучше сыграю, — школьное фортепиано с немного расшатанными клавишами звучит очень хорошо. И когда мои ноты загораются лиловым, цветом всех балерин, я вбираю воздух полной грудью, повторяя за солнцем, за голубоглазой мамой. Пытаюсь, как она не смотря ни на что, любой ценой храбро держаться, возвращая жителям Морского спасающий свет. И любить так же, как мама.
Моя песня тянется, словно море, от одного берега к другому, переливаясь на раз-два-три.
Она рассказывает: «Море волнуется, море волнуется лишь о тебе. Море ищет и не находит, увы, не находит. Море не плачет, оно посылает нам с неба дожди. Солнечные».
— И неповторимые, — подхватывают ребята.
— Июльские, — заканчиваю я. Твои любимые, я не забыла.
«Море волнуется, море волнуется лишь о тебе» — повторяет кто-то далеко-далеко, стремится быть услышанным.
— Сохрани эти строчки, — отзываюсь я. — Сохраните, — и обнимаю себя руками, покачиваясь вперёд-назад. Здесь очень непросто. Очень всё напоминает тебя, Светлячок.
Ты не забирал свет, я это знаю. Только не признаюсь остальным, жду, когда и они поймут? Ну, когда?
— Станцуйте, — просят ребята, хлопая в ладоши. И Луиза с моей сестрой выходят на сцену.
Они без пуант, только в синих школьных сарафанах, с белыми, вплетёнными в волосы лентами и улыбками, озаряющими и дарящими тот самый июль.
Ты не забирал свет, это другие его не видели, а теперь прозрели.
— Они сумели, — я киваю. Они могут всё. Смелые девочки могут.
С помощью бесшумных, скользящих шагов они летают, с помощью отверженных сердец терпят и благодаря любящим их ребятам танцуют, не смотря ни на что. Балерины превращают музыку в светлячков, а искрящуюся красоту дарят безвозмездно. За просто так.
Живой стучится в моё сердце и наведывается прямо посреди выступлений. Он уже не помнит, а ведь в Морском учебный год всегда начинается поздно, с песен и танцев, с праздника города и обретения друзей. И вот — мой лучший друг здесь.
Живой — моя стихия, он необузданный, но настоящий, задумчивый и терпеливый. Он обнимает меня, вдыхая в ажурные лёгкие свет и магию, которые мы создаём, ведь всё ещё в нее верит.
— Ты большая молодец, Ласточка, — произносит Тоби, убирая мои пушистые прядки за уши, а потом говорит, что ему пора, он пришёл лишь увидеться, встретиться и посмотреть. Лишь повидаться.
— Мне нужно на работу, но я заеду вечером, — и Живой целует меня на прощание. Я прикасаюсь ладонью к щеке, чтобы навечно сохранить тепло, подаренное мне Диспетчером, и улыбаюсь, ведь мне тоже очень хотелось его проведать.
— Сэм, постой. Может мне заглянуть? — Филлипс кивает, и уголки его губ ползут вверх.
— Хорошо. Я буду ждать, потому что всю радость этого дня хочу разделить с тобой, — и парень замирает. Пробегает взглядом по актовому, балеринам, ребятам, радуясь при виде Незабудки и возвращается ко мне. — Я буду ждать, — вновь повторяет он. И до меня доносится «очень-очень».
— Клэр, — сестра берёт меня за руку. — Так хорошо, что ты поправилась. Успела на день города, праздник, который устраивает наша школа и все её ученики.
— Да, мы с тобой успели, — киваю я.
У меня начинают дрожать ладони и Сара бледнеет.
— Что-то не так? — шепчет она, а я стараюсь улыбнуться.
— Нет, всё в порядке, — и сжимаю пальцы в кулаки так крепко, как только могу. Вбираю в грудь побольше воздуха и теряюсь среди учеников, пристраиваясь на задние, самые высокие ряды.
Внутри меня буря — она раздирает сердце на кусочки.
— Я помогу, — Луиза гладит меня по спине, согревая. — Так бывает.
— Со мной впервые, — признаюсь.
— Давай выйдем, — и она ведёт меня на улицу.
«Не думай о тяжёлом. Думай об осенних цветах, своём любимом море, белоснежном песке и о том, кого любишь всей душой. Думай о небе».
Лу-Лу закрывает глаза, и я делаю то же самое.
Представляю, как солнце садится за горизонт, мама танцует на берегу. Вспоминаю прошлое лето, когда ты ещё был с нами.
— В тот день море казалось золотом. Мы лежали на песке пели и смеялись, пока у нас не охрипли голоса. Тогда Серебряная ещё не плакала, не скорбела, она была счастлива и её смех разносился по всему свету. Мама танцевала, потому что когда любишь — всегда хочется танцевать.
— Ты в порядке, — вкрадчиво шепчет твоя любовь, прикасаясь к моей дрожащей ладони. — И будешь, Клэр.
— А ты? — девушка отводит взгляд. — Ты как, Лу-лу? — она вздыхает и качает головой, будто пытаясь избавиться от переживаний, боли, спрятать эти чувства глубоко в сердце и забыть.
— Я справлюсь, не волнуйся. Справлюсь, — я сжимаю тонкие пальцы. Целую в лоб твою любовь и киваю, представляя, что она чувствует. Ледяные слёзы падают мне на щёки, словно лепестки, оставляя невидимые красные полосы, царапины. Так бывает у всех, кто рядом, у каждого, кто когда-нибудь плакал, хотя на самом деле хотелось кричать.
Плакать, когда теряешься это нормально. И, когда любишь тоже.
— Не держи боль внутри себя, Лу-лу. Тебе позволено чувствовать. Кричать, скорбеть и горевать. Тебя ранили, а это очень непросто, — и провожу рукой по золотистым волосам, запутанным солнечным линиям.
— Прости меня, Клэр. Я знаю, тебе тяжело.
— Всё наладится, — шепчу я, как мама-медсестра, залечивая раны. — Ты можешь иногда быть беззащитной, слабой. Главное, чтобы кто-то был рядом. Главное переждать. — Луиза содрогается.
— Ты поможешь? — еле-еле шепчет она.
— Да. Мы с Художником поможем.
Девушка кивает.
— Он снился мне, — признается мисс Спаркс и облизывает мокрые от слёз губы. Мы смотрим, как листья летят наверх, пропадая в воздухе, словно мыльные пузыри. — Сказал, что отпускает, — Луиза всхлипывает, но продолжает. — Сказал, что больше нас ничего не связывает. И больше Пилота нигде не было. Я забыла его и всю свою любовь забыла, — Луиза делает паузу. — А я бы никогда, я ведь не смогу.
Волны в фиалковых глазах покачиваются влево-вправо, влево-вправо, превращаясь в ураганные.
«Море волнуется лишь о тебе» — вот о ком эта песня.
— Я хочу до самой смерти помнить свою любовь, как и Эдди. До последнего вздоха не забывать, — до победного.
— Ты будешь, — мой голос дрожит, но танцовщица его слышит, цепляется. — Твоё сердце не сдастся, так ведь? Влюблённые не сдаются.
Луиза мёрзнет, а я накидываю на неё свой тёмно-синий пиджак, пытаясь хоть как-то позаботиться.
— Вы похожи, — лепечет Спаркс, её белоснежные веки трепещут.
— Нам нужно обратно, в школу. Мы замёрзли.
— Вы оба честные и помогающие. Самоотверженные, — танцовщица не двигается с места. Следит за движениями солнечных дождей и цветов, таких же, как лето — ярких, таких же живых. Я наблюдаю за движениями Незабудки, которая до сих пор танцует, и слушаю пение сплочённых ребят о бушующем, таком родном пристанище-море.
— Правда? — отзываюсь, хотя на самом деле не хочу ничего знать.
— И Сара тоже, очень похожа. Я хотела бросить балет, но благодаря ей продолжила. Ваша сестра вселила в меня уверенность и напомнила о том, что такое талант. Это необходимость, Ласточка, — мои плечи опускаются. Я просыпаюсь, слышу. — Это умение жить.
— Светлячок много рассказывал о твоих танцах, — бросаю напоследок. — Он мог часами наблюдать, как ты кружишься, как красишься для выступлений и делаешь то, что по силу только самым смелым, — и я отдаляюсь. Бегу в школу, попадая под листопад, вдыхаю сырость сентября и плачу, не в силах больше отрицать. — Вы тоже — признаюсь, оборачиваясь. — Вы тоже очень похожи.
Я взлетаю по лестнице вверх, прокручивая в голове всё, что наговорила, шмыгаю носом и разглядываю своё отражение. Слёзы на бледных щеках, ботинки с развязанными шнурками и тепло от сердечного мальчика. Слабо улыбаюсь.
Мамин автомобиль тормозит под школьными окнами и Сильва замечает меня.
«Что случилось, Клэр?» спрашивает она одними губами, а я открываю окно и кричу «Всё отлично. Мы успели».
— Куда, Клэр? Куда успели?
А ребята ей отвечают: «На праздник города!» Самый чудесный день в году.
Я спешу вниз — снова, но Луизы там уже нет. Кручу головой, но не вижу, а Незабудка растирает мои ладони, повторяя, что они ледяные, что надо согреться.
— Где твой пиджак? — девочка поднимает на меня голубые-голубые глаза и ждёт ответа. Вы похожи, это точно. — Ласточка?
— Потеряла, — мама накидывает на меня пальто, целуя в макушку.
— Тебе нельзя болеть, — Серебряная ведёт нас в машину.
— Как так?
— Луиза принесла. И пиджак тоже, — ребята прощаются. Кто-то танцует, кто-то поёт, а смелая Лу-лу молчит. Её худые плечи содрогаются от того, что она плакала. — Я узнала, сегодня будет дождь, вот и приехала, примчалась.
— Это называется забота, мамочка, — Сара улыбается.
— Любовь, — подхватываю я. — Это называется любовь.
— Точно, — Сильвия соглашается, но не смотрит на нас, только вперёд, на дорогу. Мама рассказывает, что слышала знакомое пение, очень скучала, и если бы не мы, тоже забыла бы про один из самых чудесных дней. Дождь так и не начинается, наоборот. Тучи расступаются и наконец-то дают осенним цветам дышать, ребятам петь ещё громче, а Луизе во что бы то ни стало помнить.
Ты не забирал свет, я это знаю. Теперь все знают.
Ты был даром солнца, любовью мамы и нашим с Сарой солнечным дождём, самым долгожданным.
— Мне нужно в центр, — спешу я.
— Клэр, а как же...
— Я вернусь, мамочка, — непременно. — Мне тоже нужно кое о ком позаботится.
Сильвия Джолин всё понимает. Она не произносит ни слова, только гладит по щеке, придавая сил, и я выбегаю из автомобиля.
Лечу к дому Художника, повторяя «мы должны помочь».
— Но кому? — спрашивает он.
— Эдвину. Мы должны его отпустить, — Живой удивляется и мрачнеет. Хмурит тёмные брови, качая головой в разные стороны, глядит сквозь меня, как будто он уже пытался что-то сделать, как будто пытался помочь, но не вышло. — Так нужно, — я тяну его за руку. Необходимо попробовать.
— Куда? Куда должны? — шёпот Диспетчера звучит, как рык раненного зверя. «Не отступай» — хочу закричать я, но медлю, потому что знаю, ему больно.
Каждый день, преодолевая себя, пытаться заново любить, не ошибаясь, не бросая, любить по канонам своего сердца. Но только так мы преодолеем несчастье.
— К морю. Где Эдвин чувствовал себя самым свободным, — я воспаряю духом, а уголки сахарных губ взлетают вверх небрежными штрихами, дрожащими чёрточками. — Помоги мне, — шепчу, касаясь острого подбородка и целуя незаметную ямочку.— Пожалуйста, — и Художник соглашается.
Мы мчимся, Сэм сжимает руль изо всех сил, судорожно дышит, спешит, но всё это время не произносит ни слова.
До нас доносится дрожащий голос.
— Эй, — тяну я, прикасаясь к холодным, словно снег, ладоням, линиям судьбы и неиссякаемой энергии жизни. Филлипс вглядывается в мои зрачки, чёрные точечки, окружённые небесными дужками и оживает.
— Идём, — я переплетаю наши пальцы, веду Диспетчера, а про себя повторяю слова, посвященные «Дорогому брату».
Иногда мне кажется, что когда мир только появился, Пилот уже жил. Он был первозданным, единственным и самым последним человеком на земле. И всё, что мы видели — иллюзия. И всё, во что верили — склонялось к любви. Настоящим был только он.
Луиза обращается к Светлячку, повторяя Эдвин, Эдвин, Эдвин, а я это слушаю. Из слов она плетёт тебе кокон, тёплый дом с мягкими, немного рыхлыми стенами и всю свою любовь оставляет там, не отрекаясь, а лишь выручая Победоносного.
Рисует на песке, водит горячими пальцами, оставляя послания, и даже не думает о том, чтобы прощаться. Только отпустить. Каждый танец отныне посвящать обретённой когда-то любви.
Я шепчу: «Прости меня».
Прости, что всё это время молчала. Держала в себе грусть, обиду и скорбь. Прости, что не признавала и не верила, цеплялась за тебя и порой забывала жить. Так нельзя было поступать.
— Мы можем, — вдруг признаётся Самуэль и тут же замолкает. Разжимает ладони, подставляя красные полосы царапин солнцу и незаметные морщинки между его бровями разглаживаются.
— Быть сильными? — спрашиваю я, лечу ссадины и ранки поцелуями, а Филлипс вздрагивает, потому что солёные слёзы щиплют кожу. «Не беспокойся» — уговариваю я, мне хочется любить легко и беспечно, но я знаю, что так не выйдет. Любовь — это всегда преодоление чего-то.
Препятствий, безразличия или самого себя.
Лу-лу прячет руки в карманы и улыбается сквозь ручейки слёз глядя на нас.
Море шатается в её глазах, покачиваясь влево-вправо, как тот самый свет, который оказывается она всё время дарила тебе.
— Спасибо, — произносит твоя любовь и мигом пропадает.
— В тот день, — пытаюсь начать я, но вместо этого прислушиваюсь к сердцебиению Диспетчера, запоминаю этот звук, чтобы воспроизвести его в памяти, если когда-нибудь мне нужно будет совершить усилие. Мы можем.
В тот самый день, когда мы признались себе в твоей смерти, мама перестала молчать. Художник посмотрел на меня другими глазами, а Лу-лу отправила свою боль далеко-далеко за горизонт. В тот день, когда мы приняли правду и перестали врать другим, солнце озарило Морской город, рассыпалось по небу миллионами звёзд и больше не покидало нас ни на секунду.