Глава 8.
Всегда верю.
Noreg — Skye Townsend
Breathin — Emma Heesters
By Night — Puzzle Muteson
You Are Somebody Else — flora cash
Утром дождь превращается в искристый иней. Он застывает на веточках ажурных деревьев цветными звёздочками, оборачивается туманом и бледным солнцем, уносясь ввысь, к самому небу. Утром слёзы Морского города исчезают и светятся лишь на бархатных щеках потерявших тебя сестёр.
Светлячок поёт о дожде, и ему нет равных. Он поёт о том, что такое дом и даже запинаясь, продолжает. «Дорогой брат» рассказывает сказки больным детям каждый раз, когда Ласточка пишет новые, а потом неуловимо уходит, забирая с собой лучшее время.
Сегодня голосом Эдвина буду я. Нашими голосами сегодня станут все ветра в нашем городе и море, подхватив их, унесёт далеко-далеко, туда, где спрятана вся земная боль. Сегодняшний день спасёт многих.
После школы нас Сарой встречает папа. Он ждёт своих дочерей под школьными окнами и спрашивает, как прошёл учебный день.
— Сегодня к нам приходил Фотограф, — говорю я, проводя пальцами по запотевшему стеклу, рисую слёзы. Ручейки бегут вниз бесцветными дорожками и от холода застывают, напоминая о том, что наступила осень. — Мы знакомы, он помогает Мишель, — я вздыхаю и смотрю на Бэля, вглядываясь в тёмно-зелёные. Папины глаза всегда улыбаются, в них бабочками трепещется любимое солнце. — Его зовут Лэндон, — мистер Харрисон кивает.
— Я написал новые сказки, — шепчет он, не отводя взгляда. Я мысленно рисую вокруг его тревожных зрачков цветочные венки, представляя, что сейчас лето. Представляю, что целый день мы с Балериной собираем полевые цветы, вглядываемся в бездонное небо и танцуем. — А ты, Клэр? — я отрицательно качаю головой. Я не писала.
Ни сказки, ни стихи, ни книги. Только песни, только о тебе.
Папа кивает и больше ничего не говорит. Когда мы едем, я думаю о Лэндоне, о его голубых глазах, пшеничных волосах, белоснежных зубах и большущем фотоаппарате. Я вспоминаю, как он просил всех улыбнуться, взглядом задержавшись на мне.
— Тебе идёт улыбаться, — сказал он.
— Мы с Мишель будем сегодня в больнице. Читать сказки для детей. Приходи, — и подарила ему улыбку. Потому что Фотографу тоже идёт улыбаться. Ему идёт быть счастливым.
Дождь, словно сердцебиение отбивает ритм, стучит по земле, оставляя горькие слёзы. Он окутывает дома белоснежным туманом и целует лепестки осенних цветов, склоняя их к земле, душистой и таинственной, дышащей вместе с осенью.
Серебряная дожидается нас около дома, обнимает меня, вдыхая сахарный аромат. Её волосы пахнут отцветшими розами и влагой, кончики кудрявятся, а на коричневатых ресницах застывает морозами тишина. Мама пошатывается, но всё равно не уходит, не боится промокнуть.
— Как фотографии? — спрашивает Джолин, кусая губы.
— Всё отлично, — я провожу ладонями по её плечам, смахивая кристальные, пасмурные бусинки, переплетаю пальцы и веду домой. В Белоснежном играет музыка, твоя, Светлячок, следует по мокрым дорожкам и всё-таки возвращается туда, где тепло и сухо. Домой. Балерина поднимается на носочки, и её смех раздаётся повсюду.
— Спасибо, мама! — жемчужная девочка светится от улыбок. Она пробирается в гостиную и вместе с каплями отскакивает от земли, преподносит свою мелодию и любит. Её особенность — радовать каждого, побеждать страхи и никогда не сомневаться.
Мама стягивает с сестры шарф, снимает пальто, притягивает к себе и сажает на колени.
— Закрой глаза, — велит она, целуя хрупкую девочку в дрожащие веки. — Папа прочитает нам новые сказки.
— Хотя бы одну, — тяну я. Пусть мы и не те, ради кого они были написаны, нам очень важно послушать. Услышать.
— Хорошо, — папа пристраивается около Сильвии. Я слушаю осторожно, застываю у входа в комнату, потому что мне сложно ступить и шагу. — Это рассказ о враче. Я не знаю его имени, но он поведал мне свою историю.
Врач всегда вставал рано-рано, потому что ему нужно было в больницу. Летом он просыпался вместе с солнцем — на рассвете, весной от заливистого пения птиц, осенью, когда барабанил по крышам всего города дождь, а зимой смотрел, как падает серебристый снег.
Врач торопился к своим пациентам — детям, которым нельзя было покидать стены больницы. Он замирал у палат и верил, что когда-нибудь сможет увидеть их взрослыми и здоровыми. Дети часто любили мечтать и многие из них хотели стать докторами. Врач читал стихи, помогал ребятам дышать, держал их за руки, когда тем было плохо, он верил, даже когда не верил никто и постоянно боролся.
«Это моя работа», — любил повторять он и искал действенные лекарства, сидел допоздна и всё-таки находил новые методы лечения и препараты.
Так продолжалось несколько лет, и пациенты вырастали, многие из них выздоравливали, но не переставали мечтать. «Он спас их всех» — говорили люди, а ведь это было правдой.
— Они счастливы — вот, что важно, — говорил спасатель. Так и случилось. Все его пациенты поправились и нашли дома, выросли и уехали кто куда, но всегда помнили, того, кто сделал всё возможное.
— Вы поправитесь, — папа вздыхает. Он обнимает маму за плечи, глядит на плачущую Сару и зовёт меня к себе. — Будете счастливы, — шепчет и сам старается не гаснуть.
— Спасибо, — признаюсь я. — Спасибо, папа, — мистер Харрисон улыбается. Он подходит ко мне и повторяет: «Ласточка, тебе не полагается плакать». Я киваю. Мне полагается любить, создавать, жить в ярком, наполненном счастьем, доме, возможно, когда-то лечить людей и улыбаться. Мне полагается, как и всем — смеяться. Танцевать, как Саре, и подобно маме замирать, слушая осенний вкрадчивый дождь.
Мне полагается быть сильной. Терпеть и не сдаваться.
— Спасибо, — говорит Бэль, писатель с морщинками на лице, спутанными волосами и едва заметными ямочками на щеках. — Что выслушали.
Я поднимаюсь по лестнице вверх, чтобы успеть собраться в больницу, как папин врач, добраться к пусть больным, но обязательно счастливым детям. Ничем не отличающимся от героев, пилотов и докторов.
Сара следует за мной, и я помогаю ей одеться тепло, чтобы не заболеть и не простудиться. Чтобы беречь хрупкое, но надёжное сердце, хранящее себе спрятанное солнце, цветы, собранные нами, море и музыку. Ту самую, которую мы с папой будем сегодня исполнять. Исполнять вечно в память о Пилоте.
Я провожу пыльными рукавами по стеклу, пытаясь разглядеть мутное отражение. Оно дрожит из-за слёз, обжигается, не в силах глядеть в ярко-голубые, почти бирюзовые от горя глаза.
Мы спускаемся вниз, случайно оставляя окна в Еловом нараспашку, а дождь строчит каплями по нотным листам на моём столе, смывает ноты и небрежно написанные слова. Он поливает серебряные цветы, забираясь в вазочки и глубокие папины кружки, туда, где теплее, надёжнее и остаётся совсем никем не незамеченный.
Мама поправляет воротник папы-писателя, осторожно, словно боясь сделать больно, касается его щеки, избегая встречи со светло-зелёными, июльскими глазами.
— Не бойся смотреть на меня, — шепчет Бэль и прикасается губами к губам Серебряной, пусть всего на мгновение, но дарит ей силу в виде своей любви.
— Все кто любит — обречён, — Сильвия Джолин делает шаг назад и пошатывается, а когда видит меня, опускает взгляд в пол, будто совершила что-то непоправимое. Бэль замирает, а потом срывается с места, и словно ветер вылетает из дома, закрывая уши руками.
— Мама, — начинаю я, но не могу продолжить. В голове до сих пор звучат её слова, а слёзы капают вниз непослушными ручейками. Мы обжигаемся.
— Не надо, Клэр, — Серебряная забирает Сару и вылетает вслед за обречённым мужем.
А я думаю о том, что мне очень жаль. Жаль, ведь мама не надеется, не даёт себе шанса любить, не хочет больше быть покинутой. «Преданной».
— Тебя не бросали, не утаивали правду, не заставляли страдать. Ты это сделала, мама! Ты будто бы бросила нас, — немой крик застывает внутри меня. Мир мутнеет, как зеркальце в моей комнате, шатается и разбивается на миллион не собираемых частей, звенит, словно твои китайские колокольчики. Я помню, их часто подхватывал осенний сквозняк, хлопал дверьми и развевал пепельные волосы единственной мамы-медсестры. А теперь всё рухнуло.
У папы в машине я греюсь на заднем сиденье, потому что мне стыдно смотреть на него, стыдно за маму, которая уехала. Стыдно плакать, ведь я знаю, что папе тоже безумно больно.
— Ты не замёрзнешь? — хриплый голос вырывает меня из раздумий.
— Не слушай её, — бросаю я, застёгивая пуговицы тёмно-оранжевого пальто.
— Клэр, — тянет он, запинаясь.
— А как же ты?
— Я люблю.
— Мы знаем.
— Кто мы?
— Я, Эдвин и Сара. Вы же наши родители. Ваша любовь показательная для нас.
— Нас, наверное, уже нет.
— Не говори так.
— Прости меня, Ласточка, — Бэль вздыхает и смотрит в окно, но в его мыслях крутится лишь образ миссис Харрисон. Моей мамы, Сильвии Джолин. Её ярко-небесные глаза и гладкие волосы, тёплые руки и острые плечи, летящая походка. Образ самой радостной и самой грустной одновременно, разбитой и потерявшей первенца, их общего сына. Моего брата, так похожего на Серебряную. Того, кто хранил все мамины мечты и был её надеждами. Верой в любовь. Любовью.
— Знаю, — шепчу тихо-тихо, что только сама и слышу и сжимаюсь во что-то несуразное. У меня болит где-то в районе сердца, колит так сильно, что можно только хватать ртом воздух, как золотая рыбка, пить слёзы, словно морскую воду и молчать. Вечно молчать.
Я знаю, потому что люблю так же сильно, люблю, поэтому и не хочу верить, что нам только обречёнными. Только мучиться.
— Ты же не помнишь, да ведь, Светлячок? Не помнишь, как умирал?
— Я помню, как вдохнул воздух и почувствовал, что взлетаю. Чувствовал, как кислород заполняет лёгкие и несёт меня вверх, словно пёрышко. Я застыл в невесомости, открыл глаза и перед тем, как со всей силы врезаться в землю увидел сотни искр. Вы сказали, что больше меня нет, а я не знал, во что ещё верить. Я больше ничего не смог вспомнить. Весь свет погас.
Я всхлипываю. Папины руки дрожат, он смотрит только на меня.
— Что случилось? — его большие зрачки мечутся влево-вправо, как маятники. Влево-вправо. Я хватаю большую ладонь и сжимаю её сильно-сильно, лишь бы самой не перестать дышать. Воздух становится тягучим, словно мёд и с силой проникает в разветвлённые бронхи, оседает до сих пор горящими искрами в лёгких и распадается звёздами внутри меня. — Тебе плохо?
— Дыши, — тяну, кашляя. — Дыши и чувствуй, — и выбегаю из машины.
Мама обнимает меня за плечи.
— Ты как?
— Любить нужно, — и стираю слёзы. — Любовь — это необходимость, — Джолин кивает. Ветер бросает пряди гладких волос маме в лицо, но она не отпускает меня, держится и повторяет «nécessité (необходимость)».
— Ты точно хочешь? — спрашивает папа, и я киваю. Даже если нас и нашей семьи больше не будет, я хочу попрощаться. Запомнить, чтобы так же, как Светлячок, сохранить самое лучшее воспоминание перед тем, как разбиться.
Сара переплетает наши с ней пальцы и целует мою бархатную ладонь. Её белоснежные волосы кажутся мне первым снегом, нечаянным и воздушным-воздушным. Уходящим, улетающим ввысь, недостижимым.
Фотограф видит меня и молча глядит издали. Смотрит, как я снимаю пальто, разматываю Сарин шарф и смотрю на него в ответ.
— Как добралась? — Лэндон наклоняет голову вбок, проводит рукой по светло-русым прядкам, а свет забирается во внутренние уголки его лазурных глаз, подсвечивая веки.
— Всё хорошо. Дождь не помешал мне прийти, — голубоглазый мальчик кивает. Он сжимает в руках чёрный фотоаппарат и оглядывает меня, словно пытаясь запомнить.
— И мне, — его голос становится тише, но я слышу. Мы садимся на последний ряд, а перед нами сидят дети-пациенты, многие с кислородными баллонами, трубочками, которые помогают им дышать, катетерами через которые питаются. Внутри меня всё содрогается. Мама пристраивается впереди, чтобы ясно видеть писателя, чтеца и того, кого отвергала уже много раз, у неё только на это хватает силы. Чтобы так же, запоминать. Жалеть. Ошибаться снова и снова и больше ни разу не осмелиться сказать «Я люблю тебя. И не отступлю, потому что ни секунду не сомневалась в обратном. Я больше не боюсь боли, потому что единственный мой страх — потерять тебя».
На глаза наворачиваются слёзы.
Мистер Харрисон смотрит на меня, и уголки его губ взлетают вверх. Он оглядывает весь зал и начинает читать сказку наизусть.
Я беру Фотографа за руку, неловко касаюсь, а он крепко сжимает мою ладонь.
На некоторых моментах у папы дрожит голос, но он продолжает, а дети слушают его с замиранием сердца, плачут и смеются, так же, как мы — держась за руки. Держась все вместе. Серебряная слегка дрожит, то и дело глядя на фотографию сына, стоящую позади моего отца, счастливую душу, заточённую в крошечной рамке.
Когда наступает моя очередь — мы с Лэндоном выходим вперёд, оглядываем всех, кто пришёл, и я начинаю читать. Когда у меня заканчиваются силы — Коувэл продолжает. Он придумывает свою концовку.
— И каждой зимой... — останавливаюсь я.
— И каждой зимой врач встречался со всеми, кто поправился. И возвращался к ребятам, которые до сих пор лежали в больнице. Во всякий холодный день — он загадывал своим друзьям солнце и свет, раздавал подарки на Новый Год и пел вместе с ними. «Потому что я верю» — говорил врач. — «Всегда», — Лэндон отпускает мою руку. Он обнимает меня, крепко-крепко и я вижу, как мама улыбается — грустно и радостно одновременно.
— Спасибо, — я прижимаюсь щекой к щеке Фотографа, смеясь и при этом плача. — Это было замечательно.
— Все мы немного писатели, — тёплое дыхание согревает меня. — И каждый рассказывает о том, во что верит, — Лэндон заглядывает мне в глаза. Касается кончиков пальцев, некрепко сжимая их и говорит, что мои фотографии получились отличными.
— Я хотел, чтобы ты улыбнулась. Тебе очень идёт, — и мы улыбаемся друг другу.
— Тебе тоже, — моё сердце бьётся быстро-быстро.
— Молодцы! — Мишель с мамой целуют меня в щёки. А потом они щёлкают нам вместе с Лэндоном.
— Подаришь мне этот снимок?
— Обязательно, Клэр.
К нам подбегают Сара и Вивьен, они щебечут о том, как им понравилось, а я стираю солёные дорожки у каждой на щеках. А потом и у мамы, у неё на ресничках дрожат прозрачные бусины, тающие, если к ним прикоснуться. Если растопить человеческим теплом.
— Тяжело было, — проговаривает Сильвия Джолин и спрашивает, почему я улыбаюсь.
— Потому что ты — рядом, — отвечаю. И теперь растапливаю ледники в её сердце.
Папа разговаривает с малышами и даже говорит о том, что всё это в память одного чудесного человека.
Мальчика, который каждый год заходил в каждую палату и читал сказки со своей сестрой. Ему никогда не приходила мысль о том, чтобы собрать всех вместе и прочитать как можно больше сказок. Жаль он улетел очень далеко и не смог вернуться в Морской в этом году, зато он попросил нас, доверился и скорее всего, не напрасно.
— Спасибо Светлячок, что подарил нам шанс поведать. Стать лучше. Ведь уходить это не так страшно, если знаешь, что потом непременно вернёшься. И ты вернулся.
Я смотрю в окно, а там до сих пор идёт дождь. Я постараюсь к следующему разу обратить свою боль в силу и написать что-то стоящее. А пока у меня только моря и песни.
Город сегодня светится и загорается по-новому, как в Новый Год. Жители Морского чувствуют и помогают, кому могут, дарят свет. Я думаю о Диспетчере и надеюсь, что у него всё хорошо, сегодня он работает в ночную смену. Помогает самолётам находить маршруты и жителям различных городов добираться туда, куда нужно. К кому нужно.
Я обещаю, я напишу как можно больше о любви и друзьях, о счастливых и найденных, потому что быть Писателем — значит бесконечно верить. И превосходить. Лечить, как доктора, с присущем только нам усердием и заботой.
Девочки знакомят меня с французским мальчиком — Андреа, он болен раком и ему всего шесть. Он прилетел из Парижа, на самом мощном и большом самолёте, пролетал над верхушками деревьев и домов, преодолевая океаны, горы и сотни тысяч километров, чтобы увидеть Морской. Эта родина его мамы — и она решила вернуться, чтобы показать мальчику свой дом. Оказалось, Андреа болен, а дома больше нет, там никого не осталось. Миссис Боннар тоже пропала. Её искали, искали, а она бросила сына в больнице только потому, что на первое место поставила боль.
— Я знаю и Вивьен, и Сару. Моя мама любила Театр, мы вместе смотрели спектакли, — выдаёт мальчик с французским акцентом. — И Морской она любила, — Лэндон ему улыбается. Улыбается, а потом грустнеет. Он понимает Андреа, как и все, кого бросили мамы, он знает. Сегодня в школе Фотограф рассказал, что несмотря ни на что будет стараться помогать искать пропавших людей, признался, что ищет маму с братом. Они ушли, когда ему было всего одиннадцать.
Я аккуратно сжимаю холодное плечо. Может, полностью поправиться не получится, но возможно стать счастливым. Как в папиной сказке.
— Я бы тоже хотел танцевать, — Сара смеётся.
— Мы тебя научим, — говорит она.
Руки Коувэла дрожат, но он продолжает улыбаться, глядя на меня. Натягивает на пальцы рукава свитера, а его волосы — светятся золотом.
— Спасибо... — шепчу, вытягивая невесомые слова, словно шёлковые, окутываю.
— Спасибо, — отвечает Фотограф, сжимая губы и опуская взгляд. — До скорого, Клэр.
— Спокойной ночи, — говорю, наблюдая за тем, как чёткая фигура расплывается вдали. Зонтик Лэндона мелькает за окнами больницы, отражает волнистые лучи непрекращающегося дождя, защищая морского мальчика от холодов. Я долго смотрю ему вслед, а когда мама берёт меня за руки, стараюсь не разрыдаться.
— Что-то не так? — Серебряная приглаживает мои волосы скользящими пальцами, закрывая собой Фотографа и отражения Морского Города, плачет. Она что-то говорит о том, что я очень устала.
Миссис Харрисон ведёт меня в машину, пока папа собирает Сару, пока он желает сладких снов детям, целует фотографию Эдвина в небольшой рамочке и помогает убрать стулья. А я не прощаюсь, я всё пытаюсь вобрать и запомнить и свыкнуться с мыслью о том, что мы, правда, тебя похоронили. Не имели шанса попрощаться, сказать, как сильно любим и, несомненно, будем скучать. Так и есть, Эдди.
Сара, словно котёнок забирается ко мне поближе, дышит в бок и просит маму с папой не шуметь, её сестра спит.
Бэль всё понимает, он кивает и уезжает домой, мчится сквозь дождь и читает рассказы сам себе. Себе и единственному сыну.
— Ласточка уснула, — жемчужная закрывает окна, а я приоткрываю глаза. Город тонет в огнях, проваливается в свет, и так же, как я — засыпает. Я слышу, как хлюпают лужи, как Фотограф доходит до дома, складывает свой цветастый зонт и глядит в темноту. Я грустно улыбаюсь, потому что мне кажется, что вода льётся из фонарей — и она такая золотая-золотая, растекается и всё падает вниз, вниз, вниз. Плавно, непослушно, мягко, слегка завиваясь, словно пряди твоих душистых волос. Она разбивается о землю приглушённым всплеском неоновых брызг и, отражая в себе неяркий свет, мчится дальше.
Я грустно улыбаюсь. Мои лёгкие заполняет аромат осени и скорого октября, лекарств и коры вечно живых деревьев. В окнах больницы гаснет свет, дети возвращаются в палаты и засыпают, потому что им нужно набраться сил, успеть взлететь выше облаков к самому солнцу и запомнить как можно больше, чтобы, будучи взрослыми, вспоминать сказки, жителей родного города и плачущих друзей Пилота на задних рядах. Чтобы обязательно помнить, что осень — не несчастье, смерть — всё-таки не конец, а пока сердце бьётся всё ещё можно исправить. Чтобы любить жизнь и бесконечно в неё верить.
Кудрявый дождь градом искр сыпется к земле, очарованный и памятный, лишь твой. Стекая по крышам больницы, он так же, как и днём, сопровождает нас, где мы не были, и лечит, повторяя «не плачь». Светлый дождь проговаривает твоё имя. Шепчет по буквам и ускользает. Победоносный дождь. Пепельно-русая вода...