Часть 9.
Вольные птицы.
Places — Portair
Still Alive— Flora Cash
I Can't Carry This Anymore — Anson Seabra
Heavy Love —Yoke Lore
Мне приснился первый снег. Показалось, что всё вокруг стало белым-белым, и ты вернулся к нам, обратившись ангелом. Распахнул крылья, укрыл ими дрожащую землю, окутал самолёты, леса, сотни домов, не забыв про наш. Ты возвратился, а мама долго-долго плакала, потому что не могла поверить.
Это был всего лишь сон. И даже тогда, я знала, ты не придёшь, не очнёшься с очередными холодами, Светлячку теперь это не по силам. Зима была тёплой, солнечной. На горячеватых ладонях таяли лилейные снежинки, они заворачивались в кудри, застывали серебристыми, бледно-синими чёрточками на щеках. Я всматривалась в небо, так же, как мама, смирно наблюдала, за тем, как плавно снег падает вниз и навсегда остаётся неподвижным, потухает, стоит ему лишь коснуться земли. Снег словно шептал: «Прости, прости, прости. Прости за то, что отнял вашего Пилота». Закопал его в землю, спрятал, словно маковое зёрнышко, укрыл тепло-тепло.
А я вспомнила, что твой дом теперь снежный, возвышенный, защищённый от метелей и штормов. Твоё сердце теперь — блестящая льдинка.
Я надеюсь, ты такой же могучий, как дерево, укрыт пуховым одеялом маминых слёз и частичек солнца, сладко спишь и тоже видишь сны. Мечтаешь рассказать о них.
Еловый дом засыпает. Вольный Мальчик забирается внутрь мятежным, непокорным ветром и сквозняками, клокочет о многом, о родном, забывается, как летние светлячки, наведываясь в последний раз, чтобы не показываться всю зиму, не заставлять страдать и плакать. Чтобы с весной возродиться вновь, только на этот раз более ярко, воскреснуть вспышкой, солнцем. Вольный мальчик гладит меня по щеке, напоминая и рассказывая что-то своё, а проснувшись, я замечаю, что в доме кроме нас — никого. Сара умчалась на балет, а мама в больницу, папа проснулся раньше всех, наблюдал за безлюдными улицами сквозь тёмные окна, как я, гадая, когда наступит зима. Когда можно будет «по-настоящему» скорбеть и плакать, вспоминать и любить.
Я помню, как папа-писатель заглянул ко мне в комнату, когда было ещё совсем темно, собрал все свои рукописи, потому что оставил их на моём столе и, накинув пальто, умчался к морю. Он бродил в парке, выискивая больные деревья, деревья с потрескавшейся корой, и прикладывал к ним ладони, чтобы почувствовать их энергию. Папа часто сравнивает тебя с деревом, в надежде, что под землёй тепло-тепло и светло. Ярко-ярко.
Мои ладони дрожат. Я закрываю все окна, запираю дверь, оставляя Сильве записку, что буду дома у Мишель, надеваю гитару на спину и устремляюсь в Плавучую крепость. Солёный аромат моря тянется по улицам Морского, заставляет мои волосы закручиваться в упругие кудряшки и оседает на ресницах осенним инеем. Я замечаю, что когда идёт дождь, окна людей загораются мягким тёплым светом. Смотрю, как расплывчатые, неслышные тени падают на влажную землю и путаются в серебристых потоках, отражаются от светящихся, блестящих камней.
Плавучая Крепость виднеется вдали. Я считаю шаги, воображаю себя летящей птичкой, пою ноты и начинаю сначала, пока не добираюсь до дома Певицы, летнего и сказочного. Мишель любит дождь, её астры и георгины впитывают искристую влагу, сохраняют осеннее тепло, держась до самых первых, самых неожиданных холодов.
Мастерская Художника остаётся самой пустой комнатой в доме, в ней больше никого нет. Её окна поглощают темноту, а картины пылятся, потому что Сэм Тоби почти не заглядывает домой. Ему не хочется сталкиваться с воспоминаниями, с тоской о лучшем друге, а больнее всего сталкиваться со мной. Находится там, где прошло всё детство, но осознавать, что уже вырос.
Я прикасаюсь к холодному стеклу, дотрагиваясь до дрожащих капель, тающих и таких хрупких. Я знаю, мы — люди, и мы — обжигаемся. Храним в сердцах нерушимую надежду, пытаемся идти до конца и любить, а когда что-то не получается — плачем. Кричим так, что срываем голоса, растрачиваем всё имеющееся тепло и лишаемся самого главного. Стремления любить.
Фигурка Миссис Филлипс летает по дому. Бережная Мама Художника пересаживает цветы в горшки побольше, разделяет корешки и беспокоится за клубни, которые останутся в земле до следующей весны, до первого солнца и первых ласточек. Мишель плачет, бережно стирая мокрые дорожки со своих веснушчатых щек, и подкрашивает кончики густых ресниц коричневой тушью. Она встречает меня так, как встретила сына, если бы он её навестил, согревает, спасая от дождя, зажигает ароматные свечи.
Певица зашторивает окна, включает солевые лампы и создаёт тот самый людской свет, который сквозь маленькие щёлочки проскальзывает на улицу и укрывает несуществующей вуалью мягкую землю.
— Нам всем не хватает солнца, — щебечет Соловушка, заливая зелёные чаинки кипятком, добавляет розовые лепестки и мёд, улыбаясь тому, что сегодня она не будет одна. — Я сшила несколько жёлтых платьев, — продолжает она, перекидывая тёмные густые волосы на одну сторону и слегка разделяя их пальцами. — Тебе, Вивьен и Саре, — я киваю.
Представляю, как мы встречаем долгожданное лето, отматываем время назад, глядим в небо, зарываясь пальцами в подсвеченную солнцем мягкую, едва влажную траву и смеёмся. Я представляю, что наши сердца бьются в унисон моей игре на гитаре, а музыка исполняет мелодию ветра и ещё такого долгого тепла. Листья, словно монетки танцуют на наших яблонях, трёх памятных деревьях, посаженных в честь Светлячка, Диспетчера и Вивьен. Твоё — посередине, потому ты — Сердце, а Сердце всегда располагается между двумя лёгкими, в самом центре.
— А где же ты, Ласточка?
— Я мамин тополь. Могучий и воинственный тополь, горящий зеленью, словно свечка, волшебный-волшебный. Я музыка, я дом Певицы, её тихое, но сильное пение. Я — лес.
— Спасибо, Мишель, — шепчу я. Ты рисовала? — спрашиваю, замечая на столе краски и кисточки, разноцветную акварельную воду и белые листы. Миссис Филлипс кивает.
— Я разукрашивала альбомы с фотографиями. Нарисовала на обложке берег самого шумного моря и самолёт, который никогда не разобьётся. Я и тебя с Диспетчером хотела нарисовать, Ласточка, но у меня не получилось.
Я киваю. Вынимаю из карманов мокрого пальто открытки с цветными надписями, которые мне присылал Сэм, когда был в Испании, счастливые обереги. Я раскладываю их одну за другой, любуясь морями и солнцем, яркими буквами и именами, провожу пальцами по гладким картинкам, вбирая в себя энергию Художника. Я представляю, как Живой заполняет яркими чернилами тонкие строчки, думает, как оставить на открытках частичку лета и вдыхает аромат моря, перебирая в голове испанские слова.
Он пишет: «Mi Alma (Моя Душа), Golondrina favorita (Любимая Ласточка), Escritor (Писательница)».
А потом: «Ven a nosotros, te mostraré la casa donde nací...» (Приезжай к нам, я покажу тебе дом, в котором родился), а я смеюсь, пытаясь хоть что-то выговорить на испанском.
— Неужели ты хранишь все эти открытки? — спрашивает Мишель, я грею ладони о горячую кружку.
— Это мои воспоминания, — шепчу, еле слышно. — Я храню их, чтобы не бояться, чтобы знать, что Сэм не забудет обо мне. О нас. Он всегда будет помнить.
Соловушка кивает.
— Тебе холодно, Клэр? — спрашивает она, и, не дожидаясь ответа, убегает в мастерскую, принося оттуда несколько пледов и больших тёплых кофт.
— Разве эта комната не заперта?
— Я наводила порядок в ней. Расставляла краски по цветам, сортировала кисточки, карандаши, убирала вещи по своим местам. Мне не хотелось чувствовать себя одинокой только потому, что старший сын уехал, но я не могу не думать о нём, Клэр. Я всё лето ждала, когда Сэм приедет, а он так изменился. Он вернулся, но его сердце разбилось, — Мишель ходит от одного конца гостиной к другому. — Тоби любил рисовать допоздна, особенно летом, на веранде, когда становилось совсем холодно, а я приносила ему тёплые вещи. Теперь они здесь и хранятся. Я просто не хочу, чтобы мастерская пылилась, картины украшали тёмные стены. Не хочу мириться с тем, что человек так быстро может отказаться от всего, что раньше связывало его с этим миром, понимаешь?
— Да, — я всё равно дрожу. — Я понимаю тебя, Мишель, — мама Художника стирает слёзы и улыбается.
— Я налью тебе ещё чаю, Клэр, — произносит Филлипс, когда я любуюсь едва заметными ямочками на её щеках, хрустальными бусами на загорелой шее и вспоминаю о своей маме.
Сильвии пришлось пережить подобное, смириться и стать такой же, разбитой, опустошённой. Серебряной приходилось закрывать глаза, чтобы не видеть больше, чтобы не находить вещи, которые будут напоминать о тебе, проводить целые дни в больнице как сейчас, чтобы возвращаться домой было уже не так страшно и плакать, плакать, плакать, пока не начнёшь задыхаться от слёз. Бороться.
Соловушка включает колонки, и воздушные звуки заполняют комнату, плывут по ней незаметной пыльцой, окольцовывают Плавучую крепость белоснежными облаками и рассеивают тучи, призывая солнце. Пение Мишель отдаётся пульсацией внутри и гремит в ушах. Глаза мамы Художника светятся, а веки дрожат, её душа устремляется далеко-далеко, пролетает над еловыми домами, над Городом Грёз, возвращаясь к сыну и к дочери, взметая до самых звёзд.
Певица обретает силу, а я будто вновь обретаю тебя, Пилот. Перед моими глазами вспыхивают воспоминания.
Я вижу, как Серебряная Мама осторожно качает новорождённого сына на руках, придерживает головку и поёт-напевает ему свои ласковые песни. Мама прижимает Эдвина к себе и плачет от счастья.
Снег перестаёт идти. Он остаётся маленькими горсточками на моих ладонях, превращается в ледяные, небесные замки, окутывая хрупкий сад своими крепкими стенами, чтобы спасти цветы.
Я вижу, как Сильвия Джолин вышивает картины с кораблями, самолётами и птицами, выводит цветными ручками на открытках имя «Эдди», буква за буквой, танцует с папой-писателем.
Миссис Харрисон больше не плачет, она крепко обнимает Светлячка, рассказывая о том, что очень устала и засыпает на его плече. Пилот смеётся, он гладит меня по ладони, а в его ярко-голубых глазах вьются снежинки, разлетаются белоснежным заревом, светлячками опускаются на продрогшие плечи. Сара танцует для нас, подскакивая, словно пружинка и её жемчужные волосы кудряшками подпрыгивают вверх.
Я вижу. Наблюдаю, как мама-медсестра лечит нас от болезней, пересаживает цветы в горшки побольше, шьёт платья и костюмы для школьных выступлений и плачет от усталости.
Моя мама тоже бережёт. Хранит сердца своих детей в своём — самом большом сердце, а с твоей смертью это сердце даёт трещину. Ледяные замки тают и падают на землю слезами, разноцветным, вечно первым снегом.
Мишель улыбается влажными от слёз губами и судорожно дышит. Когда она замолкает, тишина кажется мне невыносимой. Я закрываю глаза, пытаюсь восстановить дыхание, но не могу, моё сердце бьётся с неистовой силой, гремит в груди. Я никак не могу избавиться от образа Светлячка перед глазами, от образа мамы, папы-писателя и от мысли о том, что скоро вновь наступит зима. Мне не верится, что всё это время мы прожили без Пилота.
За окнами продолжают танцевать тени, они укрываются в тёплых ромашках, просачиваются сквозь землю и туманной шалью спасают деревья, которые обязательно должны выстоять холода. Если дерево переживет первую зиму, оно будет стоять много-много лет и ничего ему не будет страшно. Мы лишь должны надеяться, что эта зима будет тёплой, золотистое тепло вернётся к Певице, к Ласточке, к папе-писателю, и даже несмотря на всё наше горе, обернётся короткой вспышкой, несмотря на все наши слёзы, позволит любить. Выстоять, найти силы, чтобы стало хоть на чуточку легче.
И тогда, три воинственные яблони вытянутся к любимой звезде, укроют Крепость Певицы изумрудными, светящимися ветвями и мы больше не будем сомневаться, что Светлячка забудут. Эдвин будет жить, осыпаться белоснежными цветками на крыши одинаковых, как картинки, домов, оставаться меж книжных страниц, тянутся вверх, защищая, подобно маме-медсестре, самоотверженно и непоколебимо.
Мой Пилот будет жить в Сариных улыбках, слезах счастья, папиных строчках и моих песнях. Он будет жить в маминых фотоальбомах и вечно улыбаться. Светлячок озарит наш дом, потому что станет солнцем, он не умрёт. Эдди вернётся к нам светлым дождём.
— Я могу заниматься с тобой музыкой, — говорит Мишель, улыбаясь уголками алых дрожащих губ. За окном шуршит листопад. Лепестки герберов и георгинов, словно цветастые снежинки и шляпки рассыпаются по земле, и только мы замечаем, как они отцветают, догорая ослепительными всполохами, засыпают, уже безразличные к суровому ветру. Только я, Мишель и ты.
Осенние цветы — мамины слезы. Серебряная плачет, потому что вспоминает похороны, вспоминает, как искала цветы по всему Морскому, но нашла только розы.
А миссис Филлипс смеётся. Соловушка любит осень, она рождена в это самое тёплое время года, когда ласточки улетают, цветы раскрывают свои последние бутоны, а дождь помогает дышать. Вдыхать влажный воздух полной грудью и кружиться под тёплыми каплями, оживляя свой потерянный, сломанный голос. Любить. Любить дочь и сына, Ласточку, петь так, чтобы каждый слышал и тоже смеялся. Или плакал. О чём-то своём.
Мама Диспетчера — музыкант. Поэтому она слышит, как дрожат от ветра прозрачные капли, как дышит земля и бьются сердца её детей; она боится, что с ними может что-то случится. Боится, что Сэм Тоби может не вернуться домой, к ней, пропасть или просто-напросто не справиться, сдаться. Мишель страшится не услышать и поэтому бережёт свой голос. Чтобы если что — закричать изо всех сил.
Я слушаю, как мама Художника перебирает струны. Она улыбается, когда выстраивается мелодия и начинает петь. Мишель поёт так звонко, что всё вокруг замирает. Своим неуязвимым и громким голосом миссис Филлипс прогоняет от Морского Города беды и учится заново любить, заново верить, не бояться. Я учусь вместе с ней.
Соловушка не замечает меня, а я наблюдаю, как она обретает силу, её ладони больше не дрожат, пальцы передвигаются по ладам, Певица не ошибается, она превращает свой немой крик — в вечную песню. В самое настоящее вспоминание.
Я сажусь рядом с ней, убираю выбившиеся прядки маме Диспетчера за уши, чтобы не мешали, разглядываю подол её длинного хлопкового платья, который тянется до самого пола. Я радуюсь, что она ни разу не смела забыть нас, отвергнуть от себя, даже если было очень больно. Даже когда.
— Пой со мной, — Мишель распахивает золотистые веки, глядя на меня лучистыми зрачками, в которых спрятана вся её любовь. — Пой со мной, любимая Ласточка, — алые губы подрагивают в улыбке, миссис Филлипс перестаёт плакать и только голубоватые слёзные дорожки на щеках выдают то, что она чувствует. Я киваю. Мы начинаем с самого начала.
Мои бесценные цветы спрятаны от дождя,
Мои желанные цветы защищены от холодов
Моё сердце всё ещё может, оказывается, ещё может
Моё сердце всё ещё в силах любить.
Я искал тебя там, где на днях выпал снег
Искал сквозь ветра и даже ураганы
Я нашёл тебя там, где видел последний раз
На берегу самого шумного моря.
— Мы потеряли Пилота, — шепчу я, — но сами мы не потеряны.
— Я часто думаю о том, что вам пришлось пережить, — признаётся Мишель, опуская глаза. — Мне больше не хочется бояться. Я не представляю, как твоя мама может работать в больнице и видеть тех, кого возможно никогда не удастся спасти.
— Голубоглазка верит в свет. Она учится во всём его чувствовать.
— Прости меня, — выдавливает Певица. — Прости меня, за Пилота, за Сильвию, за Сару, за всех прости. Не держи зла, Ласточка. Не держи зла за слабость, за боль, с которой я не в силах справиться.
Я стараюсь не плакать.
— Чем всё заканчивается? — спрашиваю, а Мишель улыбается и гладит меня по волосам, целует недлинные вишнёвые прядки.
— Любовью, Клэр. Любовью.
Волны скитались вдали, а где-то за горизонтом шёл дождь
Он лил и лил, целыми сутками, уничтожая всё живое, всё настоящее
Ты села на берег и попросила у неба солнце
И оно пришло вместе с твоей любовью.
Возвратилось.
Мечтам Соловушки не хватает силы. Я сжимаю её ладони в своих, а она отрицательно мотает головой, слёзы дорожками бегут по её шёлковым щекам, капают вниз, словно апрельская капель.
Я слышу шаги и оборачиваюсь. Сэм смотрит на нас, а миссис Филлипс его не замечает. Диспетчер плотно сжимает губы и не знает, как подступиться, потому что впервые видит, как Певица плачет и не скрывает слёз. Обычно она не позволяет внушать страхи остальным, знает, насколько это невыносимо, Мишель терпит, как и её смелый сын.
Я прижимаю маму Художника к себе, зарываюсь лицом в тёплые волосы, вслушиваюсь в сбивчивое дыхание и надеюсь, что Певица никогда не столкнётся с горем. Я надеюсь, что она ни разу в жизни не испытает мамину и папину боль, не похоронит, не попытается отпустить, потому что это практически невозможно. Это ещё более невыносимо.
Я укладываю Соловушку на диван, укрываю лежащим рядом пледом и целую в мокрую щёку. Я ещё долго-долго смотрю в зеркало, считываю все сходства моего любимого мальчика и его Бережной Мамы, осознавая, что если потеряю кого-то из них, то больше не смогу верить в солнце.
Мишель засыпает под лёгкий шелест оберегающих её деревьев, засыпает и взлетает высоко-высоко над землёй. Она становится вольной птицей и наконец-таки обретает свободу, поёт громче всех, а Художник так и остаётся неподвижен.
— Неужели ты слышал, как мы пели? — лепечу я, а Живой кивает.
— Я приехал, потому что хотел увидеть мамины цветы перед тем, как они отцветут. Запомнить. Я ничего не забывал, Клэр. Мама права, моё сердце ещё в силах любить.
— Сэм, — я хочу коснуться его, но парень выбегает из дома. — Сэм! — зову я, пытаясь докричаться, достучаться до растерянной души.
— Когда я умру, Клэр, не превращай меня в легенду. Не превращай меня в дождь, в яркие краски осени и в слёзы. Просто не забывай, хорошо? Пожалуйста, помни.
Я плачу. Шмыгаю носом и прижимаюсь к его груди, мне становится очень холодно. Я сжимаю Сэма изо всех сил, словно боюсь, что он исчезнет и навсегда оставит меня с разбитым, никчёмным сердцем.
Мне хочется прошептать «Я не смогу без тебя». Замолчи, замолчи, замолчи. Не говори больше о смерти», но меня душат слёзы. Неужели мой брат стал всего лишь легендой?
— Ласточка... — Тоби целует меня в макушку, а я закрываю глаза, до последнего пытаясь верить. — Ласточка, — вновь повторяет он. Мои птицы сейчас греются в тёплых лучах свободы — им суждено быть живыми.
— Нам ведь ещё далеко до смерти, разве нет? — я стираю солёные дорожки и пытаюсь улыбнуться. — Нам ещё далеко! — я выкрикиваю эти слова, глядя в небо, ещё дальше.
— Эдвин умер, Клэр.
— Но мы живы!
— Он умер перед Новый Годом, перед праздником. Эдвин разбился.
— Я не смогу без тебя, — моё тело слабеет. — Я не смогу, — я падаю на землю, но Диспетчер подхватывает меня.
— Мы не знаем, Ласточка. Не знаем, сколько нам осталось.
— Но мы знаем, что живы. Светлячок летал, видел и чувствовал. Он каждый день рисковал, взлетая выше всех, делая то, что нам — людям не дано. Он никогда ни от чего не отказывался, — Художник кивает. Мы опускаемся на землю, а ветер тревожит яблони, посаженные Миссис Филлипс в честь своих детей и тебя. Деревья сплетаются веточками, словно держась за руки, повторяют мотив ветра. На мои ладони падает снег. Он покрывает мелкими песчинками мёрзлую землю и неуловимо сыпется вниз, путаясь в кудрявых волосах Тоби. Парень улыбается.
— Когда шёл снег... — начинает он. — Когда шёл снег и жители Морского украшали дома, зажигали гирлянды, наряжались, пели, танцевали и верили...
— Не думай больше о смерти, — шепчу я, сдувая с ладошек кем-то идеально продуманные снежинки. — Эдди был счастлив.
— А мы? Твоя семья? — плечи Тоби опускаются и он замолкает.
— Этот снег быстро растает. Его не будет ещё до самой зимы, ещё целых два месяца. Не упускай момент. Это Эдди послал нам весточку. В любой снежный день мы теперь будем вспоминать его. Забыть не получится. Оглянись и увидишь. Оглянись, Художник. Наступила осень, а наши цветы всё ещё живы. Укрыты лёгким слоем первого снега, словно одеялом и спят, дожидаясь весеннего солнца. Но они не умирают, — я сохраню для Светлячка память об этой осени. О скором октябре, когда дожди будут идти, не переставая, о любимых.
Я сохраню память об этой осени. Расскажу, как начиналась зима, как неторопливо падал первый снег, и мама заплетала мне длинные косы, вплетая в них серебряные ленты. Всё потому — что я запомню. Потому что мне необходимо запомнить.
Я искал тебя там, где на днях выпал снег...
Укрытые от холода цветы всё равно дрожали.
Я отдал им всё своё тепло, все свои силы
Я вернулся вместе с солнцем, слышишь?
Я вернулся вместе с твоей любовью.