Глава 10.
Дракон.
Self destructive — Vorsa
Can I Exist — MISSIO
Love — Finding Hope
Мальчик мой — RSAC
If Our Love Is Wrong — Calum Scott
Breadcrumbs — Jacob Lee
Love In The Dark — Leroy Sanchez
Ты аккуратно ловишь звёзды закоченелыми пальцами, превращая их сначала в разноцветный песок, а потом в дождевую воду. Они тают в твоих ладонях, тлеют, как сигареты, так же оставляя после себя серый дым. Ты смотришь вдаль, у тебя теряются ориентиры, но всё ещё видны невесомые, вечно живущие маячки, светлячки на ошеломляюще синем небе, кометы, у каждой из которой есть своё название, свой неповторимый мир.
Смотри же, Светлячок. И пусть твои длинные ресницы светятся, обрамлённые отражённым лунным светом, пусть скачут тени, и ели шебуршат мягкими лапами массивных ветвей, развеивая запах леса. Ты главное, не отрывай взгляда, а я буду наблюдать за тобой, всегда буду рядом. Ждать, когда закончится полёт, и ты вновь вернёшься на землю, коснёшься мёрзлого воздуха, пропуская его через себя, как дар и обретёшь вместе с ним силы, чтобы лететь дальше. Чтобы наконец-то добраться до звёзд и сравняться с ними, проживая миг на вершине. Взглянуть на всё так, как мы раньше не могли. Словно ты — падающий, плавный, но быстро разлетающийся свет. Брызги. Тёплая летняя ночь, а затем рассвет. Словно ты — везде, хотя, наверное, так и есть.
Волосы Дюймовочки на свету отдают рыжеватым. Светятся янтарными прядками, спадают на глаза, обрамляя такие же рубиновые ресницы, длинные и тонкие на концах. Она поднимает голову и замечает, что я смотрю на неё, сравниваю с мечтательным и грустным Художником. Вспоминаю.
Влюблённые глаза Вивьен загораются. Она влюблена в себя, в пируэты и прыжки, в лёгкие лучи волнистого солнца, влюблена в мир, в котором живёт. Девочка снимает серёжки, золотые ниточки, которые подарила ей Певица, взмахивает рыжеватыми волосами и собирает их в высокий пучок. Натягивает гетры, чтобы не замерзнуть, завязывает пуанты. Снимает серебряное кольцо и кладёт его в сумку, а потом призрачно улыбается, слегка, всего лишь уголками потрескавшихся, алых губ. Неприметно, едва-едва.
Она делает шаг к зеркалу. Глубокий вдох. Заправляет невидимые пряди за уши. Закрывает веки.
Бывшая Танцовщица считает вслух, голос её немного дрожит. Танцовщице душно. Она открывает двери и окна, а Дюймовочка ёжится от холода, но ничего не говорит. Я обнимаю себя руками, а Лэндон накидывает мне на плечи свой широкий шарф.
Девочки заглядывают внутрь, но не заходят, замирая. Музыка уже играет, Вивьен уже танцует, считает про себя и в этот раз не улыбается, а наоборот, горюет. Дюймовочка осталась совсем одна.
Танцовщица не сводит с Филлипс глаз. Лишь кивает, словно только сейчас вспомнила эту балетную партию, хмурит брови, кусает губы, теребит свои золотые колечки на длинных пальцах, убирая такие же призрачные пряди за уши. «Это привычка», словно говорит она горящими, глубокими зеленовато-серыми глазами. Танцовщица судорожно приглаживает волосы, собранные в пучок, несмотря на то, что она уже давно не выступает, а если и танцует, то только тогда, когда в Балетной гаснут все la fenêtre (окна), запираются все des portes (двери), молчат des murs (стены), со встроенными в них аудио проигрывателями. Когда никто не видит. Когда кажется, что никто не видит.
Je ne peux plus le faire (я больше не умею) — выдаёт Танцовщица-Француженка. Je ne suis plus aussi bon qu'avant (я больше не умею так хорошо, как раньше).
Она часто падает, это все знают. Все балерины падают. Все стирают ноги в кровь, обдирают локти и ладони, разбивают носы и получают занозы. Потому что они стараются, прикладывают усилия. Учатся не по-человечески летать, порхать в залитых светом студиях, оставляя всю боль позади себя, за своими сильными крыльями.
Музыка резко обрывается, но Вивьен не останавливается. Она взлетает вверх, тянет носки, опускается на пол и семенит, едва касаясь земли. Бывшая Танцовщица, наверное, видит в ней себя. Приму, которой она не стала, свою мечту. Поэтому она ласково называет Дюймовочку «Rêver»(Мечта).
«Ты можешь отдохнуть» — шепчет Француженка.
Девочки забегают в класс и смеются. Балерины завязывают друг другу на запястья красные ниточки, Фотограф отрезает кусочек от большого красного мотка пряжи, я подставляю ему левую руку, и Лэндон делает семь узелков.
— А разве можно носить две красных нити? — спрашивает он, наклоняя голову вбок.
Я пожимаю плечами.
— Первую мне завязал ещё Пилот, а она до сих пор не порвалась и не развязалась.
— Значит, до сих пор тебя защищает.
— Не бойся, — я улыбаюсь, когда Фотограф сомневается. — Второй оберег не причинит вред.
Коувэлл улыбается в ответ.
Девочки плетут фенечки из лент, которые принесла Вивьен, учатся у неё, а Дюймовочка рассказывает, что этот шёлк сплёл тутовый шелкопряд, а мы — из него свои обереги, ниточки счастья. Живые улыбаются, смотрят фильмы на маленьких экранчиках, передают друг другу наушники и шепчутся, делая музыку громче. Кто-то разрабатывает свои пуанты, кто-то начинает танцевать. Девчонки роются в больших розовых сумках, обмениваются балетными купальниками, строят карточные дома. Они рисуют гелевыми ручками на своих руках созвездия, красят ресницы, смеются. Я прикладываю холодные ладони к раскрасневшимся щекам Сары, а она любуется моим новым талисманом, пурпурной верёвочкой, которую мне завязал Лэндон, заклинал любовь и долгую-долгую жизнь.
Дюймовочка не подходит к нам, вокруг неё собираются девочки, просят научить делать фуэте, научить улыбаться глазами, искриться, когда выходишь на сцену, и забывать про боль, забывать себя.
— Мы становимся другими, — шепчет Балерина, наблюдая за мной, — Вивьен превращается в Дюймовочку, а остальные — в птичек-ласточек с чёрными грудками, наши руки — это крылья, танец — лёгкий, как пёрышко, сцена — небеса, — Дюймовочка по секрету рассказала мне, что когда она танцует, то вспоминает самое лучшее, что с ней случилось. И обязательно случится. А когда у неё горе, она старается не заплакать. Ей невольно вспоминается наш брат.
Луиза бесшумно подкрадывается к нам и, глядя на Живую улыбается, она ею гордится.
Мы спрашиваем, что для тебя музыка? А она отвечает, что её музыка вьётся плавно, кружится, устремляясь ввысь, и зовёт за собой, возносит, а когда ты ей поддаёшься, всё мимо тебя проносится яркой, ослепительной вспышкой. И твой единственный долг — представить, что вот-вот вырастут крылья и спасут тебя от падения, когда всё закончится. Главное — не упасть. Небесная сила должна спасти тебя.
Музыка — это свет, непрочитанные стихи, несказанные слова, мама и папа, Дорой брат и, конечно же, Диспетчер.
— А где мне искать эту силу? — Незабудка обращается к Лу-Лу, встряхивает головой, сжимая губы, распахивает большие голубые глаза.
— Здесь, — девушка оборачивается на балерин. — Когда танцуешь.
Сара кивает, она встаёт напротив зеркала, поправляет ниточки, привязанные к балеткам, разминает стопы, опуская плечи. Вбирает воздух, пахнущий пылью и костюмами, водой из зелёной лейки, которой смачивают полы, чтобы не скользить, лесом и стволами светлых деревьев.
Луиза берёт мою сестру за руку, просит её закрыть глаза и не открывать, пока она не скажет. Они долго стоят напротив зеркала, учатся управлять телом, оттачивают движения, пытаясь высказаться.
— Я думала, что балеринам нельзя грустнеть и плакать, — доносится шёпот жемчужной, которая сжимает руку наставницы из-за всех сил, стараясь удержаться.
— На сцене нужно уметь чувствовать. Проживать миг, о котором рассказываешь. У тебя нет слов, но есть танец, язык тела, глаза и сердце, которое знает. Оно знает, что всё это — ты уже умеешь. — Лу-лу разжимает хрупкие пальцы, отступая. — Ты можешь, Сара, — говорит она. — Смотри, — девичье отражение покачивается, но стоит. Оно не размывается, как летний дождь по стёклам, оно чёткое, словно крылья бабочки под микроскопом, живое, как наши любимые светлячки. Жемчужная не верит глазам, но держится, держится ради себя. Делает шаг вперёд, взмывает ввысь.
— Научи и нас, — девочки выстраиваются в ряд. Живая и Лу-Лу смеются, корректируют движения, помогают завязать шёлковые ленточки и принять нужную позу. Балерины — словно тени, расползаются по углам, словно вечно живые деревья, которые тянутся к солнцу золотистыми ветвями. А мы с Фотографом будто бы на выставке восковых, идеальных фигур, глиняных быстро застывающих девочек, схватывающих всё на лету. Они даже когда не могут — танцуют, потому что им это необходимо.
Необходимо, как мне слышать голос мамы по утрам. Как Серебряной лечить людей, а папе писать книги, как Тоби рисовать и учить новые языки, присылать мне открытки, пусть мы теперь и в одном городе. Ему так же, как и птичкам, необходимо указывать самолётам (людям) путь и в кого-то верить. Пусть редко, но навещать Певицу, которой очень необходимо его ждать. Нужно, как воздух.
Как Луизе любить Светлячка. Безмерно, безумно, трогательно, чувственно. Как нам всем не сдаваться, подобно Победоносному, Летающему, Домашнему. Ласточкиному.
Каждая вбирает в себя свет, покачиваясь и внимания сильному голосу. Каждая лелеет надежду внутри и пытается поверить, что всё возможно.
Вокруг нас замыкается круг.
Фотограф сжимает моё запястье, сцепляет наши руки, закрывает глаза и только слушает. Вихрь, шелест, музыку и шаги изящных балерин. Его молочные веки дрожат, ресницы лёгким изгибом тянутся вверх, длинные и светлые, но их можно заметить, если приглядеться. И я приглядываюсь.
Взметается шафрановая пыльца, девочки садятся рядом с нами, опускаются на дощатый пол, скрещивают ножки, закрывают уши руками. Луиза тоже мягко опускается и, словно осеняя трава, колышется влево-вправо. Её плечи содрогаются, но твоя любовь держится, всё терпит.
Мы слушаем, чем же закончится песня о бесконечно счастливой осени, песня дождя и выцветших листьев, тёплых касаний и для меня Художника. А для кого-то Светлячка. Или же Французского мальчика.
Я кручу красную ниточку на запястье, бесконечную, семизначную, а потом тоже закрываю глаза и только слушаю.
«По дальней легенде, дракон боялся огня, поэтому укротил его».
А мы учимся укрощать боль.
По древним сказаниям, любви нельзя научиться, её можно лишь обрести. Любовь — это дар.
— А ты в это веришь? — Светлячок ступает осторожно, словно по льду, волочит за собой крылья-гири. Его отражение размывается и мелькает позади, но когда я просыпаюсь, никого нет. И ласточки вместе с Дюймовочкой вновь кружатся в своём вечном танце, вместе с Жизнью по имени Луиза.
Фотограф теперь приглядывается ко мне и протягивает камеру.
— Хочешь снять ради мамы? — я киваю, потому что теряюсь. Нажимаю кнопку затвора, а сама слежу лишь за наставницей, наблюдаю, как она вычерчивает фигуры в воздухе тонкими пальцами, мне всё кажется, что она рисует сердца, и песня её о несуществующей никогда любви.
Сильвия Джолин не будет смотреть, потому что не знает, что её сын кого-то любил. Любил так сильно, что не мог думать ни о ком другом. Писал ради неё песни, берёг свой голос, как Певица. Ради самой красивой в мире балерины. Девочки с пшеничными волосами, самоотверженным сердцем и стальным терпением.
Балерины танцуют, до того как Бывшие Танцовщицы не зовут нас гулять. Они говорят, что пора развеяться, собрать листья и украсить ими Академию, пока не наступили холода и не выпал снег.
— Ты идёшь? — Вивьен садится напротив и хмурится, прикладывает ладонь к моему лбу, внимательно смотрит. — Тебе плохо, Ласточка? — лепечет она, пытаясь отдышаться, а я лишь качаю головой.
— Всё хорошо. Мне просто нужно немного времени. — Дюймовочка кивает, опуская большие карие глаза, в них проступают слёзы. — У тебя что-то болит? — спрашиваю я, но девочка отрицательно качает головой, смазывая кристальные дорожки.
— Я хочу, чтобы ты сфотографировала меня. Можешь? — я киваю.
— Конечно.
— Отлично, — Вивьен встаёт, разглаживая фиолетовую юбочку, принимает первую позицию, слегка улыбается и, когда я её фотографирую, шепчет: «спасибо». — Отдашь её своей маме?
— Зачем?
— Подпиши с любовью для Сильвии Харрисон. Спасибо за Пилота и Французского мальчика.
— Вивьен...
— Вы спасаете их как можете. Это можешь не писать. Просто передай.
— Хорошо, — Дюймовочка убегает. Наверное, в будущем она хочет стать наставницей для Андреа и Сары, стать, как Лу-лу, невредимой. Способной исцелять и бесконечно верить в других, смотреть в лицо страхам.
Светлячок мог побороть себя. Они с Луизой были крыльями друг друга. Видел ли Эдди, как мы молчали в те дни, когда он нас покидал? Замечал, как мы беспокоились и волновались, но, несмотря на это никогда не отговаривали его? Как в душе мы молились и плакали. И небо заплакало, когда Пилот разбился. Оно кричало, разбивалось дождями и сахарным снегом, горевало. Это был конец всего. Казалось, закончились наши жизни, сгорели мечты, Морской перестал быть собой. Вместе с Победоносным всё рухнуло. Мы больше не одержали ни одной победы, только ждали, что станет легче, но не стало, а потом мы привыкли к ожиданию. Оно выматывает.
— Не думай так, — Сара тянет меня за рукав. — Он дарил улыбки и каждый день с ним был, как праздник. Яркие-яркие года. Ты сама мне так говорила, — я киваю. Конечно, говорила.
— Да, Незабудка, — я уверена, что так и было.
— Идём, Ласточка, — девочка следует вперёд. Мы сбегаем по лестнице вниз, снежные волосы развеваются и обнимают детские плечи нежными завитками. Веки жемчужной похожи на яблоневые лепестки, она закрывает глаза и поднимает голову к небу. Слушает.
Балерины не переодеваются, они накидывают куртки на костюмы, натягивают гетры, шапки, цветные шарфы и выбегают вслед за Сарой.
— Ты думаешь, у вас без меня не было побед? Вы преодолели бури и ураганы, свои слёзы преодолели, воздвигли любовь, заново обрели Сердце города. Только не смогли ответить самим себе, справитесь ли? Полюбите ли вновь? Будете ли жить...
— Запутались.
— Заболели. Ветрами, снегопадами, изувеченными душами заболели и не поправились. Не долечились.
— Мы не позволили себе не винить. Не позволили принять.
— Услышать. Увидеть. Смириться.
— И в какой-то степени забыть. Забыть частичку старого счастья, прежних нас, светящегося Дома.
— А вы примите, что Мой Дом — теперь новый день. Время. То самое счастье, которые вы боитесь отпустить. Я вью себе гнездо. Я — детёныш ласточки, самой свободной птицы. На моём языке она символ памяти. Я обращаюсь к тебе, как к хранительнице, а вслух твержу: «Ласточка, Ласточка, Ласточка». И ты ведь слышишь.
Она символ крыльев и небесной глади. И когда холодно — птичка улетает. Ласточка считает своим долгом следовать вслед за солнцем, за любовью. Хранить весну.
— Зимой у меня дома зацветут гиацинты, — Фотограф надевает на мои замёрзшие ладони перчатки и улыбается, шумно вдыхая воздух. Он направляет свой взгляд вниз, на цветные, шуршащие листья, разглядывает рыжую осень, — если хочешь, я принесу тебе парочку. Это цветы помогают писателям и музыкантам, дарят вдохновенье. А ещё лечат, когда душа болит.
— Спасибо, — выдавливаю я. Обматывают шарф вокруг шеи и оглядываюсь. Вдалеке бушует моё море. Оно скалится, вымывает песок, превращая его в камни, бьётся об берега, согреваясь. Оно не замёрзнет, нет. Оно станет ещё глубже, съесть весь снег, растопит лёд, а весной, Морской почти захлебнётся от дождей и солёной воды. Все вновь будут счастливы.
— Ты заметила, как быстро начало темнеть? — Фотограф вертит в руках кленовый мозаичный лист. — Встаёшь — темно, засыпаешь — темно, а солнце — видишь так редко, — я киваю.
Я не заточала себя в стены, но так получилось. Я думала, что я дома, понимаешь? Я считала, что моя воля ничего не значит. Стёрлись зима, весна, лето и осталась лишь осень. Долгая тёмная осень.
— А теперь мы разглядели солнце, — признаюсь я, останавливаясь. Я не заточала себя в стены, и в горе не заточала, но так вышло.
— Я никогда не видел, чтобы кто-то так жил искусством, как это делают балерины. Они не похожи на марионеток, как говорят остальные. Они похожи на свет, на длиннющие ослепительные полосы. Им словно подвластно всё, — парень опускает голову. На ветру колышутся его волосы, пепельно-русые полуволнистые прядки, дрожат горящие глаза-льдинки. Мне очень хочется назвать его Светлячком, произнести это слово, чтобы хоть кто-то откликнулся и взглянул, наконец-таки посмотрел на меня, но я знаю, что потом станет ещё больнее, чем прежде. Ведь Фотограф — не ты. — Моя Джолин когда-то занималась танцами, — шепчет родной. Я помню её красную помаду, юбку для фламенко, розу в волосах. Ты знаешь, она была очень красивой. Настоящей стихией.
— Джолин?
— Моя мама, — уже шепчет Лэндон. — моя свободная, далёкая мама, — огонь ледяных глаз гаснет.
— Моя Джолин тоже, — шепчу. — Они с папой познакомились на танцах и влюбились друг в друга и не расставались даже на день. До того момента, пока...
— Я знаю, Клэр. Ты можешь не говорить.
— Мои родители не расставались до того момента, пока мой брат не умер.
Мы садимся на ступеньки.
Фотограф теряется. Он хочет взять меня за руку, но отступает, мотает русой головой, пытается что-то сказать, но не находит слов. А у меня в голове только одно. «Ну, живи, Светлячок, ну, пожалуйста. Не смей сдаваться».
— Он мог целыми днями читать книги, перерисовывать фотографии, делать ремиксы песен. Мог плавать, когда было тепло и показывать нам созвездия. В его песнях я услышала, что значит любовь. Он чувствовал её так же, как и я. Мама сказала, что любовь — это дар, и нам ни за что нельзя от него отказываться, — у меня немеют кончики пальцев, они дрожат. Я хочу взглянуть Лэндону в глаза, но не осмеливаюсь.
Вместо этого бросаю взгляд на живых девочек. Они смеются, болтают, расплетают волосы, потому что от тугих причёсок болит голова, присаживаются рядом, прислушиваясь, к тому, как Лэндон говорит о том, что любая боль проходит, любое сердце заживает, а я только молчу. Сегодня мне проще молчать.
Я мысленно переношусь намного вперёд, далеко-далеко, пытаюсь представить себя через год, когда окончу школу, через пять лет, когда возможно уже стану врачом, через десять, а может и пятнадцать счастливых мучительных лет. И стараюсь представить, как с каждым годом выздоравливает моё сердце, как набирает темп и разгоняет по венкам искристую кровь. Останутся ли на нём рубцы?
А что будет с Серебряной? Останется ли она в Морском, или бросится вслед за мной, если я вдруг уеду? Если вдруг уеду, и больше не захочу возвращаться.
Будет ли плакать Диспетчер? Будет ли Сэм так же присылать мне открытки, или следующим летом улетит в Испанию навсегда? Поселится в родном доме, покинет Обитель, оставив Певицу с уже не похожим на сердце сердцем-шрамом. Или всё-таки останется? Будет ли вновь искать оправдание своей боли?
А Фотограф? Найдёт ли Джолин или сдаться? Встретится с братом? Или может, обретёт новую семью?
— Когда мама уехала, нам было очень сложно, — Коувэл оглядывает балерин и писательницу с Живой. — папа молчал и больше не говорил о ней. Он запретил себя вспоминать и видеть Джолин везде, и с того дня никто не мог поговорить со мной о маме. Твой Светлячок — твоё сердце. И трагедия — не повод забывать это, наоборот. Гордись своим сердцем, — Фотограф исцеляет меня взглядом.
— Спасибо, — единственное, что могу произнести я, живые внимательно слушают. Некоторое время молчат, а потом начинают рассказывать свои истории. О том, как падали, как не могли ходить из-за боли во всём теле, как плакали, когда узнали о рухнувшем самолёте. В тот день Морской Город пошатнулся. Пошатнулась вера в сердцах людей, разбушевалось море, кто-то перестал верить в чудо. Самолётное небо раскололось на части, а в нас попали его осколки.
Незабудка обхватывает мою руку и прижимается к ней, на её лице расцветает грустная улыбка. Её васильковые глаза говорят: «Я здесь, я рядом с тобой, Ласточка», длинные жемчужные волосы сверкают на робком солнце. Я её чувствую и представляю, что ты тоже где-то здесь, где-то совсем рядом, твой невидимый самолёт — твой дом. Мой голос — направление. Вектор. Ты любишь меня, а я люблю тебя. Ты — мой брат, и остаёшься им всегда. Даже после смерти. После того, как все говорят: «нам так жаль». После того, как мама крушит всё в доме, а папа запирается в своём кабинете. И даже когда мне кажется, что тебя никогда не существовало — ты всё ещё мой брат.
— За хороших людей всегда больно, — трепещет мой голос. Я забегаю в Академию, взлетаю по лестнице вверх в первую попавшуюся студию. Лу-лу внимательно смотрит на меня, падает рядом на колени, пытаясь хоть как-то помочь, утешить.
Цветочный замок падает и разбивается облаками. Он не сгорает, он отражается ото всех окон, как иллюминация. Замок по имени Солнце.
— Каково это, потерять свою любовь? Внезапную любовь, обретённую? — девушка убирает мои кудряшки за уши, обнимая холодные щеки горячими ладонями. Она — тот самый дракон, который укротил огонь. Она обожглась.
— Ты, правда, хочешь узнать? — я киваю. Луиза гладит меня по шёлковой коже, горько улыбаясь. Я хочу знать, как это чувствуют другие. Сначала мне хочется закрыть уши, закричать, перестать представлять на месте Победоносного Художника и не плакать, но я держусь. Держусь изо всех сил, потому что Лу-Лу впервые не молчит. Она находит в себе силы говорить и вспоминать.
— Это как вспышка, — балерина вся дрожит, пытаясь унять страх. — Она ослепляет, — твоя любовь расправляет юбку, съёживается, отстраняясь от меня. — Сначала ты горишь, сгораешь заживо, и всё внутри тебя горит, сопротивляясь не только горю и потери, но и любви, кричит и винит тебя, что ты полюбила.
Сумерки.
— Это похоже на бурю. Когда море крушит всё на своём пути, топит корабли, воет вместе с ветром так громко, что кажется, будто ты оглохнешь. Затем наступает темнота. Люди ждут солнца, ждут нового дня, а ты уже не ждёшь. Потому что каждый миг теряешь, прощаешься, — Спаркс замолкает, вытирая слёзы. — Я потеряла человека, которого нашла. Отыскала. И я больше не верю в то, что когда-нибудь буду так отважно любить.
— Но как же?
— Этого нельзя объяснить. Это как лишится части себя. Самой лучшей, живой части.
Луиза встаёт, собирает волосы, ведёт носком по полу, вытягиваясь вверх. Девочки возвращаются в Балетную А., и музыка вновь рождается, доносится до нас, но Лу-Лу её не слушает. Не слышит.
Дрожащими губами улыбается себе в зеркало и напевает песню.
Луиза жмурится, цепляется за искусственные, людские маячки, тонкий свет падает на её плечи, окрашивает волосы, подчёркивая изгиб плеч, шею.
Я думаю о том, что в следующий раз обязательно возьму с собой Художника, чтобы он запечатлел незримый танец балерин, почувствовал, научился беречь свою любовь. Чтобы не потерял её, потому что Светлячок знает, каково это, и он обязательно рассказал бы своему другу, как важно любить полностью, без остатка, если бы мог, если бы успел.
Прости, Светлячок.
Прости, Луиза.
Прости, Сильвия Джолин.
Прости, Соловушка.
Мы с Художником не приняли свой дар. Не сумели.