Глава 12.
Слёзы счастья.
лента — в доме твоём
I Will Return — Skylar Grey
tom odell — another love (slowed down)
tom odell — flying (slowed down)
Я вижу, как наш Белоснежный светится изнутри, и мне хочется улыбаться. Балерина обнимает, обхватывает подлинную маму тонкими руками и плачет. Серебряная смотрит, как побледневшим, едва видимым дождём-песней, дождём-вестником, к нам пробирается, только в ней и в нас живущий сын, как он просит её пустить его домой, погреться и поболтать, но Голубоглазка не открывает окон, не говорит ни слова призрачному Светлячку, она лишь перехватывает ладони Сарочки и горячими от домашнего тепла губами, целует её жемчужную кожу. «Не плачь» — улыбчиво признаюсь я — «не замерзай этой осенью, не бойся», и тогда Эдвину тоже не будет холодно.
Мама пальцами водит по мутным, запотевшим стёклам, просто, чтобы видеть. Чтобы смотреть, как напитанный влагой Её Дом взлетает вместе с далёкими лучами солнца и таким близким дождём, чтобы наконец-то очнуться и оставить всю скорбь в так долго молчавшей земле. Чтобы розы вновь цвели в саду и не обжигали. Самому никогда больше не обжигать других.
Мама говорит, что забыла, какая я хрупкая. Забыла, потому что училась у меня быть сильной, училась у меня и Незабудки вновь любить, а не думать о том, что её сына постигла несправедливость. Серебряная не плачет, она готова слушать, разговаривать с нами, гладить по рукам, если будет невыносимо больно, как и ей теперь всю оставшуюся жизнь. Маме плохо от мысли о том, что она могла не услышать тебя, когда это было так нужно. Вы ведь всегда были честны друг с другом.
Я хлопаю ресницами, закрываю глаза, чтобы не заплакать, не расстраивать Голубоглазку ещё сильнее, и мне больно оттого, что я не могу себе этого позволить. Я представляю Певицу, и мне так хочется петь вместе с ней, играть для неё, лишь бы хоть на секунду услышать целебный голос и почувствовать, что я нужна. Чтобы понять, Ласточка — ранимая. Такая же, как раньше, позволить себе быть такой.
Я сжимаю ладони в кулаки, а мама начинает петь, но её голос уже не кажется мне таким чистым, как в детстве, он дрожит и срывается, как у меня, поэтому я сбегаю в Дом Художника и его замечательной семьи. В дом Дюймовочки, с блестяще-прямыми тёмными-тёмными волосами, с зеркальными глазами, такими же невероятными, как и у единственного, но живого, брата и с руками-крыльями. Танцующую под песни Диспетчера и любимой Мишель, поющую о том, как только они умеют любить. По-своему. Когда ты чувствуешь себя самым особенным, потому что так и есть.
Я вспоминаю мистера Филлипса, который так редко бывает дома, но не потому, что не любит Певицу, а наоборот, потому что всегда помогает ей искать пропавших и дарить не только надежду, но и счастье.
Натягиваю пальто, причёсываю смешные кудряшки пальцами и забираю мамин воздушный шарф, а Сильвия Джолин не замечает, как я ухожу, хотя знает, что пора. Я сбегаю в Обитель, потому что меня душит собственный дом, и мне впервые невыносима мысль о том, чтобы вернуться туда, где тебя нет. Словно, я — такая же, как Художник, словно моя боль приравнивается к его боли, не менее сильной, чем у меня, но настолько тяжёлой, что хочется сбежать как можно дальше.
Я не хотела покидать Морской Город, когда ты умер, я наоборот, держалась за него как можно крепче. Пела морю песни, собирала цветной песок, писала стихи, потому что в первое время, мне казалось, что я обязательно должна всё-всё запомнить.
Не получилось. Потому что когда живёшь, ты делишься с другими самыми яркими, самыми ценными моментами. Когда ты живёшь, а не пытаешься выжить ради мамы, папы-писателя и ещё такой маленькой сестры. Когда вбираешь в себя то, чем хотела бы наполнить свои недописанные, неспетые, молчаливые песни.
А Живой не держался, он сразу же покинул Морской, и теперь я понимаю его. Понимаю, потому что люблю, и не могу по-другому. Не могу не принять.
Я бегу по солнечным дорогам, бегу и чувствую, как ветер развивает мои волосы, как проносится вихрем и тёплым дождём, взметаясь вокруг серебряными каплями, и вдруг перед глазами вспыхивает весь прошлый год.
Полёты, смех, поцелуй, падение, горе. Любимая мама и тихое-тихое лето.
Всё, что от нас осталось.
И вот, ты опять молчишь. И Серебряная вновь плачет, «от радости» — повторяет она каждый раз, когда я прихожу, чтобы её утешить, «от счастья, что вы со мной и пытаетесь жить дальше». Но каждый раз я отказываюсь её слушать, и только прижимаюсь своей щекой к её мокрой-мокрой и прошу, чтобы мама дышала. Вдыхала, наполняла лёгкие чистым воздухом, чтобы не сидела на одном месте, впитывала солнце в ладони и улыбалась. Но она только плачет «от счастья», а потом целыми днями опять молчит.
— Я так устала, Светлячок. Я так устала заполнять пустоту, которая осталась после тебя. Потому что она — словно водоворот. Её ничем никогда не заполнить, не скрыть. Это чёрная дыра, которая проглатывает все звёзды, и нам остаётся только ждать. Ждать смелости друг от друга.
Дождь улыбается. Он подсвечивает дома, делая их стены глянцевыми, целует плечи, а мне щекотно, поэтому я смеюсь.
Дождь рисует. Он растягивает цветные пятнышки бензина в лужах, а потом прозрачными, водянистыми "веснушками" ложится на кожу, когда я подставляю ему лицо, словно солнцу.
Ливень щебечет о том, как ему радостно возвращаться, всякий раз, словно в первый, наведываясь любить и выпрашивать место где-то здесь. В нашем Морском.
А ты тоже ищешь дом? — беззвучно спрашиваю я, провожу рукой по мокрым насквозь кудряшкам и жду ответа, будто непременно услышу.
И я слышу.
Дождь отвечает, собираясь слезами солнца на моих ладонях, и признаётся: Я влюбился, Хранительница, поэтому мой дом — это земля. Я полюбил своё падение и теперь мне не страшно, мне не горестно, а тепло. Ваша осень — это моя весна, потому что я прихожу, приземляюсь, танцуя. И бегу, и бегу, и бегу, по-прежнему оставаясь здесь. Я не убегаю,, зачем мне бояться? Зачем, если я не умираю, а освобождаюсь любовью. Живу. В цветах, на маленьких, хрупких улочках, на кротких ресницах, отражаюсь от влажных дорог и вылечиваю души людей. Пою, и мой шёпот, превращаясь в незнакомый для вас голос, помогает по-прежнему верить. Я связываю небеса с землёй. Голос с молчанием. Солнце с осенью. Любовь со страхом любить.
Бесстрашный ливень обволакивает дом Певицы и её Художника. Струится, ниспадая звонкими каплями с моих плеч, закручивая пряди сильнее, и вместе со мной стучится в Обитель. Возвращается вместе со мной, потому что бесконечно любит.
Мишель смеётся.
— Ты пришла! — по-детски лепечет она, и совсем не боясь намокнуть, заключает меня в объятия. — И пахнешь дождём и солнцем, — шепчет Соловушка, по-испански повторяя, что очень-очень рада. Muy muy feliz.
— Конечно, я же обещала! — отвечаю, и мой голос немного дрожит, так же, как и я вся — дрожу, потому что пела вместе с ледяным дождём и вместе с ним пыталась полюбить скорость, унять страх.
— Клэр, ну как же, как же тебя угораздило попасть под такой ливень! — миссис Филлипс заводит меня в дом, перед зеркалом разделяя спутанные пряди, зовёт Дюймвочку сладко-сладко «доченька», просит принести мне тёплые носки и сухую одежду, а ещё кружевную, самодельную шаль, которую связала сестра Певицы — Коразон.
Мишель с улыбкой колеблется сзади, её отражение прячется за моим и искренне улыбается, а на золотистой коже проступают едва видимые ямочки и морщинки, которых мне хочется коснуться и поцеловать, словно мамины. Мама Диспетчера и Дюймовочки перебирает тяжёлые от дождя пряди, и, накидывая мне на плечи белоснежную шаль рассказывает, что очень скучает по своей сестре и родной испанской земле. Я внимательно слушаю, и мои серебряные глаза наполняются слезами.
Вивьен укутывает Ласточку в шаль, а потом, словно маленький птенчик, согревая, примыкает ко мне, обхватывает «крылышками» и не говорит ни слова, а только радуется. Я глажу её по голове, целую в тёплую макушку ледяными, как дождь губами, а сама беспокоюсь, как бы Дюймовочка не заболела.
Я гляжу на миссис Филлипс, которая вырастает перед нами, и целую её ямочки, а она целует мои.
— С тобой Обитель расцветает, — признаётся Соловушка, танцевальными шагами передвигаясь по гостиной, а я думаю о том, как ей так идёт быть счастливой и заботиться о ком-то.
Страдая, споря, сопротивляясь, — так люблю я. А Мишель любит в каждом своём жесте, каждым взглядом и всегда тёплым домом. Дюймовочка — танцуя и разговаривая.
Так все мы любим ветренного Художника, и всегда находим повод, чтобы заговорить о нём.
— Я люблю, когда он приходит к нам. Любила. Потому что теперь — это огромная редкость, — признаюсь я, повторяя балетные движения за Дюймовочкой.
— А он — придёт, — щебечет девочка, осторожно и нежно поправляя мои пианистические пальцы и приподнимая подбородок. — Когда-нибудь, обязательно, вот увидишь!
Миссис Филлипс улыбается, и отвечает, что Сэм и правда приходит. Он может подолгу смотреть на Обитель, петь и играть своим любимым девочкам на гитаре, если наведывается домой и рассказывать Дюймовочке и Соловушке с блеском в глазах о том, что вспомнил что-то обо мне и об Эдвине.
— Правда?
— Может он так же приходит и к тебе? Не хочет отвлекать, но всегда любуется Белоснежным домом.
— Но ведь мы всегда ему рады. Всегда ждём.
— Тоби нужно привыкнуть, — мама Художника прячет пальцы в рукавах длинного алого платья, которое струится прямо до пола, играясь мягкими воланами и развивается, словно заря. Певица поднимает крышку белоснежного инструмента, касаясь глубокими, большими рукавами гладких клавиш и радуется, что я пришла, чтобы не растерять свой талант.
— Нужно выбрать песню и поиграть немного, — ласково произносит она, но Соловушку прерывает звонок телефона, и она, извиняясь, срывается с места.
— Я хочу быть, как мама, — шёпотом признаётся Вивьен, когда миссис Филлипс не может нас услышать, а я замираю. Я тоже всегда хотела быть как Сильвия Джолин. Училась у неё кротости, терпению, красоте, мне всегда хотелось иметь такие же, ярко-голубые, живые, горящие глаза, и поэтому я часто переспрашивала Серебряную в детстве о том, похожи ли мы. Одинаково ли видим мир, одинаково ли любим и чувствуем, но теперь я знаю, что, нет. Мы совершенно разные, но обе умеем любить, и это нас объединяет. Любовь объединяет всех.
— Мишель замечательная, — соглашаюсь я, опуская голову, и слёзы капают вниз, срываясь с раскрасневшихся щёк, но Дюймовочка не замечает, — и она очень тебя любит. Я тоже хочу быть похожей на неё, — девочка улыбается, но потом всхлипывает и крепко-крепко обхватывает меня ладонями.
— И я хочу быть, как ты, Ласточка, — упрямо шепчет и плачет сестра Художника, а я содрогаюсь, потому что Дюймовочка впервые мне об этом говорит. — Как ты любить, — я не могу шевельнуться, а внутри меня кричит та самая любовь. Безответная? Безумная? Ледяная, словно дождь, болезненная.
Внезапная. Она играется пламенем глубоко внутри меня, вспыхивает чёрными всполохами под цвет глаз Диспетчера и не даёт покоя порой отчаянному сердцу. Но я люблю это сердце, потому что оно ни за что не сдаётся.
Вивьен гладит меня по рукам, растирает ладони, плачет о моей боли.
— Почему в твоих глазах слёзы? — срывается с моих губ, но балерина не молчит, она отстраняется и качает головой в разные стороны, противится правде.
— Потому что вы моя — семья, и я не хочу, чтобы вам было больно, — Дюймовочка прикладывает ладони к лицу, и вдруг на нём вспыхивает улыбка. — И потому что я счастлива, что мы вместе, — Живая Девчонка вытягивается перед балетным зеркалом и начинает с самого начала, а я смирно за ней наблюдаю, но сама больше не танцую.
Дождь жалостливо бьётся домой вместе с ветром, желая поведать ещё что-то настоящее о себе, а Мишель говорит, что ей срочно нужно уехать, сорваться, но мы всё понимаем, потому что Певица почти нашла чужое счастье. Ей осталось совсем немного, чуть-чуть, чтобы воссоединить, склеить, вернуть всё на свои места. И мы подождём.
— Я приеду, Клэр, — мама Диспетчера быстро накидывает пальто, натягивает шарф, сапоги и выбегает из тёплого, оберегающего её и всех нас Обителя. Вивьен закрывает дверь, а я начинаю петь, растягивая высокие ноты, вторю ливню и своему сердцу.
Моё пение — словно вода, ручеёк, тушит всё то, что горит, мягкими каплями зализывает раны, уничтожает огонь и ведёт за собой. Он усмиряет неравнодушные, тёмные всполохи, грустной мелодией охватывая каждую частичку.
Дюймовочка поднимается по лестнице на второй этаж и, глядя на картины брата, бродит по Обителю. Она слушает, как в каждом уголке её дома отражается мой голос, и замечает, что лучше всего он слышен в пустой комнате Сэма, в которой давно уже всё молчит.
Вивьен мне подпевает, и поэтому дождь замолкает. Он готов нас слушать и лечиться сам.
Башня взлетает, мне вновь легко становится творить, я подыгрываю на фортепиано, потому что мне хочется придумать новую песню. О маме, о себе, о сестре Соловушки, которая сплела тёплую кружевную шаль и о падении. О том, как приземляются увесистые капли, крадут лучи солнца и приносят их сюда, разбиваясь звонко и самозабвенно. О балеринах, молчащих, тихих, как Дюймовочка, но ритмичных и живых. Бесстрашных.
О ласточках, влюблённых в этот самый дождь, но покинувших нас два месяца назад, в начале переменчивого сентября, сразу после последнего дня лета — папиного дня рождения.
А в твоём любимом июле, у ласточек рождались птенцы, беспомощные, маленькие, ещё нелетающие и ничего не умеющие птички. Они грелись о перья матери, шустрой ласточки, ловящей лето крыльями - чёрными всполохами. Умеющей всё-всё.
Звуки любви так же рождаются под моими пальцами, но они не беспомощные, не дикие, а прирученные. Домашние.
Я плачу этой музыкой. Плачу, а мои звуки срываются вниз, кричат, зовут Живого. Живого Мальчишку.
Когда я пою, Серебряная покачивается в Еловом, уповая и до сих пор надеясь на тёплую осень, тёплый октябрь, а я грею этот месяц внутри, я его люблю, потому что именно в это время родилась Мишель. Именно в это время, когда дожди — совсем не редкость, и солнце — ещё ласкает, греет, когда уже скучаешь, но ещё долго-долго готов ждать.
А Певица всегда ждала Живого. Она — та самая птичка, которой важно было сначала самой научиться летать, отрастить пышные крылья, увидеть солнцу и обрести хоть что-то, чтобы потом подарить жизнь сыну и дочери. Чтобы отдать им всю свою любовь, которая сотворит для них огромные сердца, девичье и мальчишеское, свободное и такое далёкое, но глубокое, словно океан. Моё самое любимое в мире сердце.
Обитель содрогается, а Вивьен сбегает вниз, потому что её брат приехал. И как жаль, что Певица не здесь.
— Я открою, — воодушевляется Живая Девчонка, а Живой Мальчишка приподнимает и кружит её, потому что сам очень воодушевлён. Он восхищается своей сестрой, и заглядывает в её карие глаза, в надежде, что застанет в них счастье. И Сэм не ошибается, потому что Дюймовочка по-настоящему счастлива.
— Я приехал, что забрать кое-какие вещи, из мастерской, — отвечает Тоби на девичьи распросы, а Вивьен кивает и убегает, чтобы принести ключ.
— Привет, — словно из тени выхожу я, шепчу, а сама колеблюсь, потому что сердце бешено стучит в ушах и мне кажется, что ничего кроме него не слышно.
— Ты здесь! — на лице Диспетчера расцветает улыбка, он так смело подходит ко мне и обнимает, что я цепенею.
— Да, приехала к Певице, — самые красивые глаза сталкиваются с моими, и улыбаются идеальными уголками под тенью густых ресниц. Согревшиеся капли моего дождя сверкают, словно золото на шёлковой коже и мне так хочется их коснуться. — Но ей пришлось уехать. Неужели опять начался дождь?
- Небольшой, но он успел закончиться. Сегодня так целый день.
- Ага, - я киваю. Мы отпираем мастерскую, но Вивьен тянет Сэма за рукав с просьбой послушать, услышать меня и мою новую песню, пока она будет танцевать, и Художник соглашается.
Мне страшно, но я не противлюсь, потому что пела для него, потому что должна петь только для него.
Мой голос набирает силу, высоту, мягким светом взметаясь ввысь, вновь обретая чёрный-чёрный цвет, рождается моя любовь, кричит и призывает, и разгорается со всяким вздохом, взглядом и жестом. Ей суждено жить, и она живёт, когда всё-таки находит убежище в Морском. В Башне, под взглядом того, ради кого была задумана. Кем-то, чем-то неземным, неподвластным не мне, не её создателю.
Большая, искренняя любовь. Любовь — Солнце, потому что она одна и потому что она во всём. Любовь — счастье и любовь — тоска. Любовь — трагедия для Живого и любовь — спасение для меня.
Сэм Тоби внимательно слушает и понимает. Будто он сам готов петь, но ему не за что зацепиться, боязно говорить.
Мальчик начинает подпевать, и пустоту, которую раньше заполнял голос Дюймовочки, теперь заполняет встречная любовь. Извне.
Голос крепнет, и взлетает вместе с моим, ввысь, греет любимых ласточек и стремится к Серебряной и Певице, к Светлячку, прямо на небеса. Тоби закрывает глаза, и тёплыми всполохами трепещет что-то у него внутри. Я ещё не знаю, пламя ли это или память, счастье или горе, но я знаю, что-то есть.
А потом я замолкаю, потому что мне очень важно послушать Художника, сердечного мальчика, певца.
Мы ведём диалог.
— Я молчу о том, что когда ты по-настоящему полюбишь — ты узнаешь. Поймёшь, в чём счастье "весны", увидишь, как прилетают со звонким возгласом ласточки и вспархивают к небу, обнимая свет тёмными, как ночь крыльями.
И когда ты вернёшься, мы, всегда ждущие тебя, тоже полюбим. Полюбим вместе с тобой так горячо обожаемых ласточек, ещё сильнее закружимся под высотным небом.
С тобой я заново полюблю то, что любила. Но твоя любовь вновь вытеснит всё.
И в каждом их пении — я буду слышать тебя.
И в каждом внезапном ливне — мне будешь казаться ты. Неторопливые, аккуратные шаги по чистому паркету, почти танец. Кисточки, альбомы, рисунки. Ты соберёшь это всё в охапку, взглянешь на меня, так редко улыбнувшись и навсегда унесёшь. А там будем мы. На каждой строчке, в каждом штрихе, там останется аромат ещё счастливой осени и мои слёзы с самодельными кофейными листами. Всё, о чём я боялась сказать.
Слова обесцветит солнце. Детёныши ласточек побоятся взлетать и мочить крылья, не зная, что это самая лучшая пора. Быть так близко к земле, но не разбиваться. Лететь. Вместе с теплым дождём, не калечась. Безболезненно, без малейшего страха.
Когда свобода разрывает изнутри.
А я не замечу тебя. Я буду так сильно плакать и ждать, что не замечу. И ты уйдёшь?
Счастливые ласточки никогда не молчат. Не складывают крылья, не срываются вниз. Счастливые ласточки танцуют, и тогда вновь восходит солнце.
Живые девочки вместе со своими серыми тенями все одновременно вскидывают руки к небу, просят любви, выпрыгивают, вытягиваясь вверх. На их пальцах красуются бежевые ниточки, балерины рисуют своими ладонями цветы. Отпечатками, один за другим, словно кисточками, прорисовывают лепестки, улыбки, стебельки и солнце эти самые цветы лечит, ведёт вперёд.
У меня перед глазами живые расправляют крылья и, закрывая глаза, переступают на месте.
Лу-Лу хватает за руки Мальчика-Светлячка, и он приподнимает её, бережно и осторожно, но с особой смелостью и любовью.
Он заглядывает в её небесные-небесные радужки, качает головой, опускает, а брошенная девочка кидается за ним, но падает. Она падает, потому что он покинул её.
Но любовь его с ней остаётся. И её любовь.
Сэм Тоби открывает глаза и наша песня заканчивается, а Вивьен хлопает в ладоши и включает свою музыку, чтобы продолжить репетировать.
Мы отпираем мастерскую, и сразу же находим коробки, которые собрала Мишель.
Художник засучивает рукава и смеётся. Он опускается на пол, а я рядом с ним, проводит пальцами по чёрно-белым рисункам-наброскам, аккуратно, чтобы не смазать карандаш, а сам говорит, что даже не помнит, чтобы рисовал такое.
А я помню. Помню, потому что отнесла эти рисунки Мишель только на прошлой неделе, не смогла больше хранить у себя.
Я забрала их, когда Сэм уехал в Испанию. Я плакала над этими рисунками, я вставила их в рамки и плакала, потому что мне казалось, что Диспетчер должен обязательно вернуться, хотя бы для того, чтобы их закончить. Дорисовать.
— Когда ты уехал, и мне было очень нужно поговорить с тобой, я тоже училась рисовать. Получалось так себе, но я представляла, что ты приедешь и не поверишь, что я ждала. И тогда я тебе покажу все мои рисунки, — Сэм замирает. Он опускает взгляд вниз и внимательно слушает, а мне безумно хочется запечатлеть его таким. Моим, пусть всего лишь на один миг. Момент, когда он думает обо мне. — Я часто включала музыку и танцевала, и так время проходило быстрее. Сара учила меня, как правильно чувствовать ритм, как пропускать мелодию через себя, а я вспоминала, потому что певицей это знала, с самого детства знала, но забыла. Так может, и ты забыл, как видеть так, чтобы перенести это на бумагу, забыл, как важно делать то, что умеешь. Потому что это исцеляет. Может, поэтому ты не модешь поправиться? — я касаюсь тыльной стороны ладони Художника, окольцовываю запястье, но потом отпускаю.
— Мне больно, Ласточка. Мне всего лишь больно. Если я начну, буду вспоминать, буду плакать, буду видеть. Я так чётко увижу то, что старался забыть в Испании.
Я молчу.
Мне хочется взглянуть. Мне просто хочется посмотреть на то, как ласточки будут покидать свои дома, как будут прощаться, или незаметно для всех скроются, пока мы будем горевать.
Ты кружишься, танцуешь, я вижу. Поднимаешься на полу пальцы, касаешься неба вытянутыми ладонями, держишь солнце.
Я встречаю это солнце улыбками, и загадываю на него ещё много дождей.
"Пусть сбудется" — повторяю. "Пусть обязательно сбудется".
Мамино сердце бьётся, я слышу. И загадываю ещё времени. Ещё хоть немного времени, чтобы оно не вздумало никогда останавливаться.
Художник вдруг встаёт и подходит к окну, к цветам. Долго глядит на них, а потом признаётся, что часто представляет Певицу, представляет, как она тратит на цветы своё время, силы, как учит Вивьен наблюдать за маленькими ростками.
— Мама принесла мне домой горшки с анютиными глазками, фиалками и бархатцами, и теперь часто приходит, чтобы их поливать. Открывает шторы, зажигает розовые лампы, чтобы цветам хватило света.
— А можно и мне иногда приходить к тебе?
— Поливать цветы?
— Да. И включать для них розовый свет, — Тоби улыбается. Нежные, светозарные блики падают в его чёрные-пречёрные зрачки, словно в бездну и огибают такой же чёрный ободок радужки.
— Приходи, — шепчет Художника, и я смеюсь. Он касается румяного блика на моей щеке, а потом добавляет: «Ты можешь прийти, когда захочешь. Можешь брать с собой Вивьен или Сару, а может даже Сильвию и Бэля. Я же никогда не запрещал вам, Ласточка. Я же всегда вас ждал».
Сэм опускает голову и вспоминает маму. Вспоминает, как она собирала его вещи, когда Тоби уезжал в Испанию, собирала, но плакала, как трудилась, как старалась, и надеялась, что он ничего не забыл. Соловушка проскальзывает и остаётся внутри, содрогаясь с каждым ударом сердца Художника.
Но сын забыл. Он забыл её, когда вернулся, забыл, что возвращаться домой только на первый взгляд может быть больно, а потом всё проходит.
Плечи Художника дрожат, поэтому я растираю их тёплыми ладонями, так же, вслушиваясь и представляя.
Тебе было очень плохо? Или всё-таки было хорошо?
Я хочу спросить его обо всём, потому что на секунду мне кажется, что он расскажет. Он обязательно всё расскажет. Но я не спрашиваю.
Живой срывается с места, и выбегает из дома, но его звонкий, детский голос вспыхнувшим вдруг воспоминанием звучит у меня в ушах.
— Говорят, что в домах, где есть цветы — живут самые счастливые люди. Их можно узнать по ярко-розовому свечению светодиодных ламп.
Миссис Филлипс улыбается, когда замечает сына, но Тоби уже уезжает. Говорит, что приехал, как обычно, посмотреть на цветы, забрать вещи, и теперь ему пора. Но Мишель не сдаётся, не грустит, она улыбается и гладит Диспетчера по щеке, а он обнимает её, хрупкую, маленькую маму и просит ещё немного времени. Совсем чуть-чуть, чтобы она не забыла его, чтобы самому не забыть.
Он машет мне, а прислоняю горячие ладони к щекам, которые Живой поцеловал на прощание и наблюдаю за тем, как миссис Филлипс расцветает и старается не заплакать.
В Доме-Обителе ветер распахивает окна и теребит белоснежную занавеску, хлопает дверями, а я, чтобы сберечь цветы, опять закрываю мастерскую на замок, вновь убираю кисточки и рисунки и сажусь за фортепиано, а Соловушка всё стоит, глядя вслед сыну, но не заходит домой. Она боится, что снова начнётся дождь, и только согревает себя, обнимая за плечи. И плачет, потому что она счастлива.
И потому что сын её обязательно будет счастлив.