Иллюзия счастья

3 года спустя

Тюрьма - не место для юношества, особенно когда оказываешься в колонии строгого режима для взрослых, где царят жестокие порядки. Здесь возраст теряет значение, и за каждое нарушение следует неминуемая расплата. Несмотря на побои и унижения от громил, страх не овладевал мной. Они стремились сломить мою волю, но безуспешно. Я уже был сломлен ранее.

Два года и семь месяцев в заключении оставили свои отметины. Я возмужал, а лицо украсили шрамы, наиболее заметный из которых - рубец на брови. Эти знаки, лишённые эстетики, служили постоянным напоминанием о том в какой заднице я находился.

Тело окрепло и покрылось мышцами, но ненависть к отцу, агрессия и зияющая пустота в душе остались неизменными.

Я осознавал, что после освобождения меня ждёт лишь пустота. Мечты о будущем, прежняя мать и друзья - всё это осталось в прошлом. Такова жестокая реальность, и изменить её не в моей власти.

Три года пролетели, как в кошмарном сне. И вот, семнадцатилетний я стою на улице, ожидая автобус, который должен доставить меня обратно в мой родной дом, ставший теперь чужим.

Я всё не мог дождаться момента, когда увижу маму и обниму её так крепко, как не обнимал никогда в своей жизни.

Автобус прибыл с опозданием, словно мир за его пределами не спешил принять меня обратно. Салон был полупустым, лица пассажиров казались равнодушными и отстранёнными. Я занял место у окна, наблюдая за проплывающими мимо пейзажами, которые когда-то были мне родными. Теперь же они казались декорациями к чужой жизни.

Дорога тянулась мучительно долго, каждый километр приближал меня к месту, где прошло моё детство, но к которому я больше не испытывал тёплых чувств. Я знал, что мать ждёт меня, но страх перед встречей сковывал меня сильнее, чем тюремные оковы. Я не знал, как смотреть ей в глаза после всего, что произошло, как объяснить свою сломленность и озлобленность.

Наконец, автобус остановился на моей остановке. Я вышел, оглядываясь по сторонам. Всё казалось таким же, как и раньше: те же дома, те же деревья, те же лица. Но я изменился, и эта перемена ощущалась острее, чем когда-либо. Я шёл по улице, чувствуя себя чужаком в родном городе.

Поднимаясь по ступенькам, я вспоминаю как мы с родителями ходили на прогулки, как отец хвалил меня, как я прыгал по ступенькам и беззаботно смеялся, только всё это прошло и оставило в моём сердце лишь огромную дыру.

У порога квартиры я замер, не в силах поднять руку к звонку. Однако колебания мои были прерваны: дверь распахнулась, явив мне измученное лицо матери.

Растрепанные, тусклые волосы обрамляли ее осунувшееся, землистое лицо. Слабая, болезненная полуулыбка искажала черты, а под глазами залегли глубокие, фиолетовые тени - верные признаки хронического недосыпания и, вероятно, злоупотребления алкоголем. Она едва держалась на ногах, и вид ее вызывал во мне острую неприязнь. Тяжелый запах перегара, исходивший из квартиры, вызывал приступ тошноты.

- Сынок... ты...вернулся - сиплым, развязным голосом произносит она и бросается меня обнимать.

- Что ты сделала с собой? На что ты стала похожа? Какого черта тут вообще происходит? - перегар из ее рта доходит до меня, и я грубо отталкиваю её, бросаю сумку ей в ноги и выбегаю из подъезда.

Я бегу, не чувствуя ног, пока не обрушиваюсь на пляж, впечатываясь лицом в податливый песок. Руки судорожно сжимают голову, и крик, хриплый и истошный, вырывается из груди, разрывая тишину. Невыносимая боль, словно тиски, сжимает сердце, вызывая спазмы в солнечном сплетении. Слёзы, горячие и солёные, безудержным потоком орошают песок.

В памяти, как на экране старого проектора, всплывают обрывки воспоминаний: отец, мать, я - маленький и беззаботный, школьные годы, лица друзей, стёртые временем.

С каждым новым кадром боль усиливается, крик становится отчаяннее. Воспоминания, словно осколки разбитого зеркала, ранят душу, вонзаясь в самое сердце.

- Чертов ублюдок, это ты во всем виноват!

Обессиленный, я валюсь на спину, глядя в бездонное небо. Дыхание постепенно выравнивается, острота боли притупляется.

- Прости, я проходила мимо и увидела тебя, - раздаётся тихий голос

Рядом со мной, словно из ниоткуда, появляется Сабрина, её рука осторожно ложится на моё плечо. Я вздрагиваю от неожиданности, словно прикосновение тока.

- Что ты тут делаешь? - сиплым голосом спрашиваю я и стираю слёзы рукавом кофты.

- Я же сказала, проходила мимо, увидела тебя и решила подойти. - Спокойно тянет Сабрина - Мы скучали, Эмиль... - Мое имя прозвучало чужим эхом, будто никогда мне и не принадлежало. - Знаешь...

- Поцелуй меня, Сабрина. Ты же за этим пришла, - выпаливаю я, повинуясь внезапному порыву. Зрачки ее расширяются, дыхание сбивается. - Я знаю, ты этого хочешь. Давно хочешь. - Голос звучит словно не мой. По ее реакции становится ясно - я попал в точку. Она ждала. Все это время ждала.

- Эмиль, откуда... как ты узнал?

- Об этом было не трудно догадаться, ты всегда показывала мне это, сама того не подозревая.

- Черт, Эмиль, я не уверена, что тебе это нужно, ты же знаешь, что я хочу серьезных отношений, а ты нет, мы слишком разные.

- Тогда какого дьявола ты пришла? Пожалеть меня? Катись к черту в таком случае, мне не нужна твоя жалость. - Я беру инициативу на себя, касаюсь её щеки ладонью, заглядываю в испуганные глаза и впиваюсь в нежные губы, слегка сладкие на вкус. Она тихо стонет.

- Эмиль, ты разобьёшь мне сердце, - шепчет Сабрина мне в губы.

- Сейчас это не самое важное. Заткнись и наслаждайся моментом, ладно? Подумаешь о своем чертовом сердце потом.

Ее поцелуй уже не был нежным. Он был жадным, требовательным.

- Эмиль, я люблю тебя. Только тебя. И всегда любила. - Она ухмыляется, и я вижу промелькнувшее желание в ее глазах. Но ничего не отвечаю на ее слова. Для меня это всего лишь секс. Я не умел любить.

Ей нравилось иногда спать со мной, но мое нежелание отношений сводило ее с ума. Чтобы позлить меня, она проводила ночи с другими, надеясь хоть так привлечь мое внимание. Мне же было абсолютно все равно. Я придерживался своего жизненного правила: «Никаких отношений - никогда!»

Покончив с ней, я спешно натягиваю на себя одежду и бреду прочь, оставив её в одиночестве. Её крик, полный надежды - "В субботу, на том же месте!" - долетает до меня, но в ответ я лишь небрежно машу рукой.

Встреча с друзьями? Возможно, когда-то я и хотел этого, но теперь, после всего случившегося, я не смог бы смотреть им в глаза. И что с Кирюхой? Столько всего навалилось, что думать о нем просто не было сил. Да и готов ли я был узнать? Готов ли сейчас? Вопрос, на который у меня нет ответа.

Улицы города, словно старые фотоальбомы, воскрешали воспоминания. Вот дорога в школу, здесь я бегал по утрам, а вот и зал, где ковал свое тело. Замер на миг, словно вкопанный, и, повернув голову, увидел табачный магазин. Не раздумывая, нырнул внутрь.

Пачка сигарет оказалась в руке почти машинально. Выйдя на улицу, выуживаю одну, чиркаю зажигалкой. Едкий запах табачного дыма ударяет в нос, и в голове всплывает первая сигарета, первое обещание: "Я закурю только тогда, когда моя жизнь полетит к чертям собачьим."

Я горько усмехаюсь. Черт возьми, это произошло! Мать спилась, я отсидел грёбанных три года за избиение друга. И всему виной мой никчемный отец, которому не хватило ни мужества, ни достоинства, чтобы воспитать из меня человека, у которого был бы шанс на достойное будущее.

Из раздумий меня вывел знакомый голос, я резко открываю глаза и давлюсь едким дымом.

- Ну здравствуй, боец. - Мой тренер по боксу стоит напротив меня и улыбается.

- И тебе не хворать, Леонард - мы обмениваемся крепкими рукопожатиями.

- Вижу тебя выпустили, и как оно?

- Бывало и лучше, Лео - горько усмехаюсь я.

Между нами возникает неловкая пауза. Я тушу сигарету и засовываю руки в карманы.

- Знаешь, а ведь без тебя бокс больше не кажется спортом, - прерывает неловкость Леонард - не хочешь вернуться и снова порвать их всех?

Детская мечта стать лучшим из лучших боксером тут же оживляет во мне того мальчика, стремившегося к успеху. Но тут же угасает. Я вспоминаю, кто я теперь такой.

- Леонард, у меня же судимость, - горько замечаю я - так что бокс явно для меня в прошлом - отмахиваюсь я, а сердце сдавливает новым спазмом, ведь я жить не могу без него.

- Эмиль, - имя снова глухо отзывается в моей голове - я всё устрою об этом не беспокойся, нужно только твое согласие.

- Я подумаю - грубо бросаю я, и пожав ему руку иду домой, где меня никто не ждет.

- Я буду ждать, Эм - произносит он, и горечь подступает к глазам. Только ему было позволено это ласковое "Эм". Только ему...

Войдя в дом, я обнаруживаю огромное количество пустых бутылок и спящую мать на крошечном стертом диване, от которой разит за километр.

Под душем я смываю с себя тюремную пыль. Моя кровать после казенных нар кажется мне нежнейшим облаком, уносящим прочь от кошмаров.

В комнате ничего не изменилось, все стоит на своих местах, видимо мама даже заходить сюда не могла, судя по скопившейся пыли на полках и столе