Прах небес

Я не ищу смерти. Она — ищет меня. Я иду по улице, где каждый дом будто вспоминает, как рушились небеса. Серая плитка. Пыль. Голоса людей — глухие, приглушённые, как через воду. Я раньше думала, что после изгнания стану глухой к таким вещам. Но нет. Город говорит. Не словами — знаками. И сегодня он сказал:  кто-то умер не как человек.

Что это значит? Не тело. Не душа. А... намёк на другое существо, чужое этой реальности, но слишком близкое, чтобы остаться незамеченным. Я иду пешком. Не потому что люблю ходить, а потому что город наказан — и он заставляет чувствовать каждую улицу, как шрам. Асфальт под ногами крошится. Фонари выключены, хотя солнце уже давно перестало притворяться. Прохожие не смотрят в глаза. И это правильно. Слишком часто в моих зрачках — не я.

На перекрёстке останавливаюсь. Вижу  надпись улицы на табличке так, как будто её никто не обновлял с тех времён, когда здесь ещё не случались чудеса. Я достаю сигарету. Просто чтобы притормозить. Просто чтобы не дышать воздухом, который чего-то ждёт.

Я иду медленно.Считаю шаги. Смотрю на трещины в асфальте. Где-то между плитами валяется серый билет на автобус и чья-то серёжка — дешевая, с камнем, притворяющимся бриллиантом. Такая же, как всё здесь. Притворяется.

Я не знаю, кого именно я ищу. Но знаю: он — или оно — не умер просто так. Город не стал бы звать меня из-за человека. Человек умирает тихо. А это... это было громко. Даже если никто не услышал.

Я шла за книгой. «Семя времени». Запрещённый текст, переписанный заново. Меня предупреждали: её нельзя купить, она должна сама найти читателя. И я думала, что иду именно за этим. За словами. За правдой, зашитой между строк. Но улица привела меня сюда. Не к лавке. Не к витрине. А к... следу. Что-то во мне знает — это не ошибка. Это не поворот не туда. Это часть маршрута. Запланированного не мной.

Шум — как злая примета.Он не громкий. Он вязкий. Машины стоят абы как. Лента натянута, но плохо. Один патрульный ковыряет землю носком ботинка. Второй уткнулся в телефон. Фельдшер с сигаретой в зубах рассказывает что-то девушке из скорой, но она его уже не слушает. Устала. Всё это — просто ещё один труп. Пока кто-то не сказал:

— Он... светился.

Тихо. Будто выронили слово. Мужчина с надорванным воротом рубашки — то ли прохожий, то ли сосед — говорит это второму, не мне. Но я слышу.

— Я видел, — говорит он. — Он стоял здесь, качался, а потом — вспыхнул. Не огнём. Светом. Мягким. Как будто его... выключили изнутри.

Молчание. На полсекунды. А потом — смешок. Нервный. Полицейский, что записывал что-то в блокнот, бросает через плечо:

— Светился? Может, у него лампочка в заднице была?

Смех. Несерьёзный. Облегчённый. Как у тех, кто не хочет верить. Потому что если это правда — значит, правила больше не работают.

— Психиатр пусть придёт, — кивает кто-то. — Всем тут светится скоро начнёт. Только чайник включишь — бах, и пророк.

И тут — тонкий голос из толпы. Девочка лет десяти, в сером пальто с потерянной пуговицей:

— Он улыбался.

Все оборачиваются. Она стоит, глядя прямо на тело.

— Он... улыбался, — повторяет она. — Только грустно. Мать тут же хватает её за руку, шикает, увлекает в сторону.

— Вы ничего не понимаете, — бормочет женщина в платке, отворачиваясь. — Это было не... по-нашему. 

 А я не двигаюсь. Я смотрю на труп. На глаза, которые не закрыли. На угол губ. И она права. Он и правда улыбался. Как будто знал — что его найдут. Кожа под его шеей — не просто бледная. В ней отражается свет. Легкий, как дыхание кого-то, кого давно нет. Золотой отблеск. Как у тех, кто когда-то принадлежал Небу.

Я чувствую взгляд раньше, чем вижу его. Не на себе — рядом. Как будто кто-то тоже смотрит на мёртвого и знает: это не конец, а только первое предложение в длинной книге.

Я оборачиваюсь. Не резко — как будто просто изучаю улицу. Но взгляд цепляется. Тёмное пальто. Капюшон. Сигарета, не горящая, а зажатая между пальцами. Он не курит. Просто держит. И смотрит туда же, куда и я.

Лица не видно — тень под капюшоном слишком плотная. Но осанка выдаёт: он здесь не случайно. Не зевака. Не сосед. Не прохожий. Он стоит, как тот, кто пришёл проверить, случилось ли то, чего он ждал. Его взгляд пересекается с моим.Не долго — доли секунды. Но достаточно. Он узнаёт меня. Не по имени. Не по лицу. По сути. Как узнают тех, кто падал. Он делает шаг назад. Почти незаметно. Не от страха — от инстинкта. Как будто почувствовал, что мы сейчас в зеркале, где отражения могут заговорить. Я иду к нему. Не быстро. А он — не уходит.

— Красиво умер, — говорит он, когда я подхожу.

Голос низкий. Без насмешки. Без скорби. Просто факт.

— Ты его знал? — спрашиваю.

Он качает головой.

— Я узнаю только способ.

Порыв ветра сдувает капюшон. Легко, как будто город сам решил — пора. И теперь я вижу лицо. Красивая. Человеческая. Невероятно точная красота. Словно её собрали из тени, тишины и слишком долгой памяти. Волосы тёмные, чуть вьются, падают до щёк. Глаза цвета... беспокойства.

Он смотрит на меня спокойно. Не изучающе — просто так, как смотрят те, кто уже понял.

— Ты не местная, — говорит он.

Словно говорит: ты не из этого времени, не из этой плоти. Я улыбаюсь без веселья.

— А ты местный?

Он чуть склоняет голову.

— Я уже забыл, каково это — быть "откуда-то".

— Звучит драматично. Почти как подпись в тиндере, — говорю я, всматриваясь в его лицо. — Как тебя зовут, странник без географии?

— Тайлер.

Я фыркаю.

— Серьёзно? Для демона — слишком по-человечески. Я ожидала что-то вроде Вангракс, поедатель душ.

Он не улыбается. Но уголок губ чуть дрогнул.

— А тебя зовут Фелиция. Как у капризной богатой девочки из фильмов девяностых.

Я на мгновение теряю дыхание. Он не должен был знать. Он видит это. И пользуется.

— Успокойся. Я не лазил в твою голову. Просто знаю, кто ты. Все, кто надо, знают.

— Все, кто надо, знают, — повторяет он, будто это что-то утешающее.

— Ну да, конечно, — говорю я, шаг в сторону, будто просто поправляю равновесие. На самом деле — проверяю: последует ли за мной. Не следует. Стоит.

— Так что, Тайлер, ты местный эксперт по сияющим трупам или просто демон-турист?

— Туризм слишком дорогой для нас, падших, — отвечает он, не моргнув. — И потом, знаешь... я не люблю путешествия без цели.

Он переводит взгляд на ленту, где кто-то кричит "уберите прохожих", а прохожие делают вид, что не слышат.

— Он действительно светился? — спрашиваю, тише.

— А ты не уверена? — Его голос будто становится тенью.

— Я видела. Но не знаю, что именно. Это... мог быть отблеск, игра света, или...

— Или ты просто пытаешься не видеть то, что на самом деле никуда не делось, — кидает он, будто между делом.

Молчу. Потому что это — слишком близко к правде.

— Отлично. Ты ещё скажи, что я вижу мёртвых.

— Только когда смотришь в зеркало, — парирует он и усмехается. 

Тайлер улыбается.

— Вот дурак, — фыркаю. — Прямо городской шаман в кроссовках. Ты всегда такой?

— Нет, иногда я ещё пою баллады и притворяюсь, что чувствую эмоции. Но сегодня — выходной.

— Ну хоть честно. — Я скрещиваю руки, прищурившись. — Удивительно, что от всей этой ехидности у тебя ещё не случился эмоциональный коллапс.

— Не случился, — отвечает он, не глядя. — Я на этом вырос. Завтракаю скепсисом, ужинаю фактами. А жалобы ангелов... — он бросает взгляд на меня, чуть дольше, чем нужно, — они идут как десерт. Особенно если голос у них такой, как у тебя.

— Осторожно, — шепчу. — В такой диете легко подавиться. 

Он улыбается. Не весело — как будто пробует эту фразу на вкус.

— Значит, ты с зубами, ангелочек?

Я не отвечаю. Грудную клетку будто сжало. Что-то внутри шевельнулось. Сухо, шершаво, как змея, просыпающаяся под кожей. Его легкость? Ложь. Его тон? Отрепетированный. Маска, сшитая из чужих голосов. Тех, кто кричал. Или молил.

— Ты слишком хорошо импровизируешь, — говорю. — Даже для демона.

— Комплимент?

— Предупреждение. — Я щурюсь. — Ты знал, что здесь будет тело?

Он не отвечает. Только чуть наклоняет голову, как будто слушает не меня, а что-то за моей спиной.

— Нет. Но город иногда шепчет, — говорит он наконец. — Особенно когда хочет, чтобы ты что-то нашёл.

— И что ты ищешь?

Он смотрит на меня. Внимательно. Слишком.

— А ты?

Я не отвечаю. Вместо этого опускаю взгляд на асфальт, где ещё видны следы ленты. Потом тихо:

— Сказали... что в городе появилась книга.

Он не двигается. Ни брови, ни зрачка. Но я чувствую — он знал. Он знал это до того, как я открыла рот.

— Интересная книга?

— Это не та книга, что читают перед сном, — говорю. — Скорее... та, которая открывается сама. Когда ей нужно.

— И что в ней?

Я смотрю на него. В его голосе — слишком нейтрально. Слишком выверено.

— Не знаю, — отвечаю, ровно. — Я её ещё не открывала.

Он кивает. Просто, с тем самым выражением, когда человек уже знает вкус, но вежливо не лезет с мнением. А потом — едва заметная усмешка. Не губами, нет. Глазами.

Сигнал. Щелчок.

— Ты знал. Чёрт тебя подери, ты знал с самого начала. —  говорю быстро. Слишком быстро. Но уже не остановиться.  Он медлит. Только на секунду, но её хватает, чтобы по спине пробежал холодок.

— Я видел страницы, — отвечает он. — Не все. Не сам. Но... кое-кто их цитировал. 

— Кто?

— Те, кто предал один раз. И больше не имел права говорить вслух. — Он усмехается уголком рта. — И которых никто больше не видел.

Он смотрит, как будто хочет заглянуть глубже — под кожу, под кости, в самый код, из которого я соткана.

— И что они говорили? — спрашиваю. — Эти, которым «нельзя доверять».

— Что книга меняется. — Он щурится, вглядываясь в меня, будто в туманную витрину. — Что некоторые имена появляются там не по воле писца. А по приказу чего-то... более древнего.

— Мифы, — выдыхаю. — Ужас для тех, кто всё ещё надеется, что можно остаться незамеченным.

— Или напоминания. Для тех, кто притворяется.

Я вздрагиваю. Почти незаметно. Но он замечает. Конечно. Тайлер замечает всё.

— Скажи честно, — говорю, опуская голос. — Ты искал меня?

Он улыбается. На этот раз — искренне. И опасно.

— Я не знал, кого найду. Но знал, что кто-то должен быть. Книга всегда выбирает не просто читателя. А свидетеля.

— Я не свидетель, — отрезаю.

— Нет, — кивает он. — Ты — причина.

Тишина. Ветер поднимает с земли клочок бумаги — обрывок газеты, облепленный пылью и угольной сажей. Он кружит между нами, как сигнал, как бесплотная руна. Молчу. Потому что больше не знаю, что страшнее — то, что он врёт... или то, что каждое его слово — правда. И где-то в животе, между ребер, в заросшем пеплом сердце, вгрызается мысль:

Он не просто знает. Он ждал.

Мы собираемся уже отойти от толпы — я чуть разворачиваюсь,  и тут рядом, почти впритык, появляется голос:

— Ты снова пришла.

Женщина. Лет шестьсот на вид, пальто, которое, возможно, застёгивал сам Господь до исхода с Египта. Глаза — как две трещины во льду. Смотрит прямо на меня.

— Простите?.. — спрашиваю. Тайлер на всякий случай делает шаг ближе.

— Там тоже был свет, — говорит она. — Только меньше. Он сгорел... внутри. А ты стояла рядом. Всё такая же. Один в один.

— Может, вас кто-то напугал, — осторожно вставляет Тайлер. — Или, не знаю, вы телевизор пересмотрели? Или забыли принять таблетку галоперидола? 

— Ты не понимаешь, — говорит она, качая головой. — Она не изменилась. Не постарела. Совсем.

Я чувствую, как внутри что-то холодеет. Не страх. Узнавание.

— Когда это было?

— Не знаю, — отвечает она. — Времени не было. Но ты была только тогда.

— Вы уверены, что это была я? — голос у меня ровный, но пальцы сжимаются в карманах куртки.

— Ты пахла горящим железом, — говорит старуха. 

Пауза. Ветер. Тайлер поворачивается ко мне с полуулыбкой:

— Ну что, ты часто испаряешься после "освещённых" убийств? Или это у тебя новое хобби?

— Замолчи, пока я не испарила тебя, — шепчу я.

Но внутри уже гудит. Это не просто совпадение. Я здесь была. Или... кто-то в моём теле?Тайлер приподнимает бровь:

— Это звучит одновременно как угроза, диагноз и реклама в даркнете.

Я закатываю глаза.

— Придурок...

Он улыбается уголком рта, но не говорит ничего. И в этой тишине я снова чувствую: он всё слышит. Даже то, что я не сказала.

— Спасибо, — говорю старухе, чуть приглушённо. Её пальцы касаются моей руки — коротко, как прикосновение к книге, которую давно боишься перечитать. Я вздрагиваю. Не от страха. От узнавания. Она уходит — бесшумно, будто растворяется в слое города, где всё забыто. Мы остаёмся вдвоём. Слишком близко. Слишком быстро. Я делаю шаг в сторону. 

— Ну, — говорит он, разминая плечо, будто не заметил ни взгляда, ни жеста. — С виду ты — первый раз на месте. Но будто... не первый.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ничего. Просто... — он смотрит на здание рядом, как будто именно его спрашивает, — странно, город помнит,  ты — нет.

— Глубоко копаешь, — бросаю я. — Не боишься утонуть?

— Я — демон, Фелиция. Мы рождены тонуть.

Пауза. Мимолётный взгляд. Ни доверия, ни неприязни. Просто признание факта: оба — чужие. Оба не уверены, что хотят знать больше.

— Пошли, — говорит он. — Нужно осмотреть труп. 

Я иду за ним. Нечаянно ровно. Слишком ровно.