Прах небес

Мы выходим из переулка. Мир за лентой встречает нас почти буднично: фары машин, запах еды, усталый смех, будто ничего не случилось. Как будто в паре метров не лежит тело, из которого вытек свет.

Тайлер идёт чуть впереди, но будто притормаживает, подстраиваясь. Я не тороплюсь. Хочется задержать этот момент между "до" и "после", пока ещё можно дышать без книги в руках.

— Ты вообще ешь? — спрашиваю, неожиданно для самой себя.

Он поворачивает голову. Криво улыбается.

— Только души младенцев. В винном соусе.

— Звучит по-французски. Веган опция есть?

— Ну, если считать младенцев отрекшихся — там уже почти клетчатка.

Я фыркаю. И сама не замечаю, как заворачиваю за ним в боковую улочку. Воздух здесь теплее, пахнет карри, жареным тестом и кошачьим сексом. Тайлер показывает на маленькую забегаловку с неоновым крестом, внутри — пластиковые столы и женщина за стойкой, которая могла бы быть архангелом на пенсии.

— Это, прости за выражение, моя "проверенная точка". Здесь еда не убивает, а просто морально истощает. Идеально для вечера с демоном.

— Приятное заведение. Сразу видно — ты ценишь атмосферу агонии.

— Спасибо. Я стараюсь быть последовательным.

Мы садимся. Тайлер заказывает что-то из категории "острое до слёз", я — лапшу с креветками. Пока готовят, он откидывается назад, разглядывает меня. Не как мужчина женщину — как падший падшего. Или, наоборот, как бессмертный бессмертного.

— Ты всегда была такой... напряжённой?

— А ты всегда был таким... раздражающим?

— Ещё в пеленках. Говорят, я улыбался, как будто уже знал: рай — для рекламы, а контракты всё равно подписываются внизу

Я смеюсь. Впервые — не в защиту. Просто смешно.

— До того, как стал героем готической драмы...  кем ты был? Или тебя ещё в аду признали слишком токсичным?

— Фоном. Для чужих грехов, чужих слав, чужих падений. Идеальный зритель, пока сам не вышел на сцену.

— А теперь ты фон для меня?

— Смотри не привыкай, — говорит он. — Я ускользаю. Как хороший виски. Или проклятье.

Он пьёт воду. Морщится.

— Чёрт. Даже вода на Земле странная.

— Это просто твой рот, Тайлер. — говорю я, закатывая глаза.

Он усмехается. Пауза. Улыбки сходят, но остаётся что-то тёплое. Почти... комфорт. Как будто ты на краю обрыва, но рядом человек, который не спасёт — зато точно не отпустит руку первым.

Мы доедаем в тишине, которая, впрочем, не тянет на неловкую. Скорее — на ту, где просто ждёшь, кто первый снова откроет рот и скажет что-то странное.

— Ты, кстати... — Тайлер покручивает вилку в пальцах. — Раньше на Земле бывала?

— Почему спрашиваешь?

— Потому что ты держишь палочки как боевые кинжалы, — отвечает он. — И смотришь на уличную еду, будто она оскорбила твои небесные стандарты.

Я закатываю глаза.

— Прости, что не родилась с уроками этикета по китайским палочкам.

— Нет, правда, — он склоняется чуть ближе. — От тебя веет... чем-то неотёсанным. Как будто ты только что сбежала с небес. Так кто ты, небесная первокурсница?

— Не помню, чтобы ты вёл меня на собеседование, — отвечаю. — Или ты теперь HR ада? Хочешь завербовать ангела?

Он усмехается, но ждет. Я ухмыляюсь.

— Я была... наверху. Долго. Настолько, что мне казалось, что земля — это анекдот, рассказанный слишком громко. Но потом...

— Тебя скинули?

— Не без драматизма, — говорю. — Крылья горели, небеса хлопали в ладоши. В общем, весело было.

— Ах, так ты не ушла — тебя вышвырнули?

— Можно и так сказать.

— Ну, теперь всё встало на свои места, — он кивает. — Потому что ты выглядишь не как падший, а как та, кто ещё надеется, что это было недоразумение.

— А ты выглядишь как тот, кто лично помогал скидывать.

— Мог бы. Но я был занят. Грешил по мелочи и не успел на премьеру.

Он хмыкает, оглядывая меня с ленивым интересом, будто разглядывает книгу без обложки.

— Ага. Ангел без гнева. Ты как пистолет без курка. Эстетично, но бесполезно.

Я опустила взгляд вниз. Но не от стыда — от памяти. Я скучала по Небесам.

— А ты? — я опираюсь локтями на стол. —  Ты же понимаешь, что я про тебя вообще ничего не знаю? Кроме того, что ты жутко любишь эффектные фразы и умеешь пугать полицейских.

Он делает паузу. Длинную. А потом говорит:

— Был... рядом, — говорит наконец. — Пока другие падали, воевали, сгорали — я просто стоял в тени. Смотрел. Сначала думал, это сила. Потом понял — это бегство. Но однажды захотелось быть не тенью, а огнём. Ну, и... вышло, как вышло.

Говорит спокойно. Даже слишком. Словно часть заученной сказки. Но в голосе что-то хрустит, как лёд под сапогом.

— А теперь? — спрашиваю. — Живёшь?

— Скорее, изображаю. С переменным успехом.

— А твои демонические трюки — тоже в режиме "проба пера"?

Он смотрит на меня с прищуром. Как будто примеряет, стоит ли отвечать.

— Ну... немножко внушения. Контроль над страхом. Чуток огня, если с настроением повезёт.

Я жду продолжения. Но оно не приходит.

— Это всё?

— Ага. Я простой, как список покупок. Демон-лайт. Для начинающих.

— Угу, — фыркаю я. — Ага. А у меня нимб заряжается от солнечного света.

Он улыбается уголком рта. Слишком спокойно.

— Это хорошо. Экологично.

— Не хочешь говорить — не надо, — говорю. — Но ты ведь не просто пыльный бродяга в пальто. По глазам видно. В тебе огня больше, чем ты признаешься.

— А в тебе света больше, чем ты позволишь, — парирует он. — Так и держим баланс.

Пауза.

— Я, если что, лечу, очищаю, защищаю. Иногда блестю. И почти не убиваю. Случайно.

— Очаровательно. Ты — ходячий моральный компас. Только слегка сбитый.

— А ты загадочный демон. Бууу, — я провожу руками перед его лицом, будто пытаюсь напугать. — О нет, мне так страшно, я якшаюсь с опасным демоном.

— Кажется, я прекрасно понимаю, за что тебя выгнали с Небес, — фыркает он и кивает в сторону выхода. — Пошли. Пока ты не начала колдовать блёстками.

Мы выходим на улицу. Воздух встречает смесью ночной сырости, городского шума и неона, отражённого в лужах. После тепла забегаловки кажется, что мы шагнули в другой слой реальности — чуть холоднее, чуть острее. Люди снуют мимо, не замечая нас, как будто мы — просто призраки, ускользающие из чужого ужина.

Тайлер засовывает руки в карманы, я поправляю куртку. Идём рядом. Слишком молча для двух существ, у которых за спиной целые эпохи.

— Она действительно там? — спрашиваю наконец. Тихо. Почти себе под нос.

— Да, — отвечает он. Без иронии. — Я чувствовал её ещё дня три назад. Словно кто-то шепчет между страниц.

Я поворачиваюсь к нему, прищуриваясь:

— Ты чувствовал? Как — почувствовал книгу?

Он делает паузу, потом, чуть склоняясь ко мне, отвечает:

— Она фонит. Не на слух — на нервы. Как будто бумага трещит внутри черепа. Или кто-то листает тебя изнутри. Не знаю, как объяснить. Просто... она тянет.

— Прекрасно, — фыркаю я. — Ещё немного — и ты будешь нюхать корешки и причитать, что "эта глава была особенно душевной".

— Либо это книга, — усмехается он, — либо у меня галлюцинации от вокзальных хот-догов. А я, между прочим, просрочку умею отличать.

Я собираюсь ответить, но... на миг замираю. Внутри — лёгкий толчок. Не боль, не тревога — дрожь, будто кто-то провёл по коже словом, которого я не знаю. Лавка ещё далеко, но уже что-то сжимается в груди. Как перед тем, как память решила ударить током.

— Ты тоже почувствовала? — спрашивает Тайлер, не глядя на меня.

— Нет, — говорю. — Наверное, просто отравилась твоим остроумием.

Он хмыкает, но уголок его рта чуть дёргается. Он понял.

Мы идём мимо закопчённых фасадов, где неон бьётся, как старое сердце. Вокзал дышит в спину — усталый, вонючий, равнодушный. Но чем ближе к лавке, тем плотнее становится воздух. Как будто место вытягивает из пространства свет и звук.

— Смотри, — Тайлер кивает на узкий проход между двумя ларьками. — Там.

— Конечно, — фыркаю. — Если бы я была зловещей книгой, я бы тоже выбрала местечко рядом с киоском, торгующим батарейками и мятными презервативами.

— Классика маскировки, — серьёзно кивает он. — Ты удивишься, как много магических артефактов хранится под вывеской "ВСЁ ПО 50".

Мы сворачиваем в проход. Асфальт здесь с трещинами, как кожа старика. В глубине — деревянная дверь. Без вывески. Без окна. Только одинокий фонарь сверху, который будто шепчет: "поздно".

Тайлер тянет за ручку.

— Она открыта?

— Она всегда открыта, — отвечает он. — Или ты думаешь, артефактный сюрреализм будет ждать, пока мы вежливо постучим?

Внутри пахнет... временем. Пылью, книгами, железом и чем-то сладковатым, как гниющие яблоки. Полки тянутся вверх, выше потолка. Между ними — коридоры, похожие на воспоминания. Лёгкий туман висит в воздухе, как если бы пространство слегка... утекало.

Женщина за стойкой не шевелится. Глаза закрыты, но создаётся впечатление, будто она всё равно следит — изнутри, не взглядом, а каким-то другим чувством, древним, как плесень на камнях. Кожа у неё цвета пергамента, и от неё пахнет... осенней тишиной, той самой, которая приходит сразу после падения чего-то важного.

Тайлер слегка наклоняет голову, почти с почтением.

— Миссис Корг, — произносит он вполголоса. — Не спрашивай. Она здесь была до того, как сюда поставили первый светильник.

Я делаю шаг — и сразу понимаю: лавка дышит. Не метафорически. Пол слегка вибрирует, будто у неё пульс. Запахи — пыль, воск, кожа старых переплётов — сливаются в один, слишком плотный, почти съедобный. Звук вокруг становится глухим, как в снежной буре: слова теряют чёткость, и каждый шаг будто отдаляется сам от себя. Лампы над головой потрескивают, и свет от них не освещает — обволакивает. Жёлтый, густой, как мёд, и такой же старый. Всё здесь кажется... уставшим. Даже воздух.

У стойки — женщина. Сгорбленная, будто создана из бумаги и морщин. Она не смотрит на нас. Глаза закрыты. Или... закрытыми кажутся. Но от неё всё равно тянется ощущение взгляда — точного, прожигающего, будто она видит нас не внешне, а изнутри. Как сканер. Как воспоминание.

— Она всегда такая? — шепчу я.

— Только когда рядом те, кого она ждала, — говорит Тайлер.

Миссис Корг вдруг шевелится. Медленно, с хрустом. Не поднимая головы, вытягивает дрожащую руку и указывает вглубь лавки, на тень между полками.

— Она тебя узнала? — спрашиваю я у Тайлера. Эта старуха жуткая.

— Нет. — Он качает головой. — Она узнала тебя.

Я чувствую, как спина покрывается мурашками. В том месте, куда она указала, воздух плотнее. Темнее. И есть ощущение... словно я там уже стояла. Как во сне, который забылся, но не исчез.

— Почему она не говорит?

— Она говорит, — говорит Тайлер. — Просто не вслух. И не с тобой. Она говорит с тем, кто у тебя внутри.

Я делаю шаг за ним — и сразу понимаю: тут пространство... движется. Не полки, не стены. Сама лавка — живая, как клетка, в которой что-то шевелится. Звук становится глуше, как будто воздух прошёл через толстый фильтр.

Я чувствую книгу раньше, чем вижу её. Сначала — в груди. Давление, едва уловимое, как будто кто-то положил мне на грудь невидимую ладонь. Потом — в шее, как холодок, ползущий вверх. Мои пальцы непроизвольно сжимаются. Внутри — щёлк. Не страха. Узнавания. Непрошеного. Глубокого. Как будто во мне открылась дверца, которую я всю жизнь не замечала. И оттуда — свет, но не небесный. Тот, который жжёт.

— Скажи, — шепчу я. Голос неуверенный, чужой. — Если она чувствует нас... она точно хочет, чтобы мы пришли?

Тайлер останавливается на полшага. Смотрит через плечо — взгляд у него почти спокойный, слишком спокойный.

— Конечно. Но если хочет — это ещё не значит, что она выбрала тебя.

— А если выбрала? — я хмурюсь. 

— Тогда держись. Потому что она не даёт второго шанса.

Слова ложатся холодно. Без пафоса, без интонации. Как приговор, к которому он уже привык. Как будто... знал. Слишком хорошо.

— Ты говоришь это так, — произношу я медленно, — будто сам пытался. Или знал тех, кто пытался. Откуда ты вообще всё это знаешь, Тайлер?

Он не отвечает сразу. Только усмехается — уголком рта.

— Иногда достаточно просто... побыть рядом. Когда кто-то открывает не ту страницу.

— И ты был рядом?

— Ближе, чем хотелось бы, — отзывается он и идёт дальше. — Пойдём. Пока она в настроении.

Я иду следом, но теперь замечаю: полки дрожат, как будто узнают его. Как будто не меня зовут — а его ждали.

Книги разворачиваются ко мне корешками. Как спины. Старые, хрустящие, но внимательные. Как будто ждали, пока я снова загляну внутрь. И в воздухе — шорох. Не слов. Имён.

Полка слева от меня вздрагивает. Нет — не физически. Как будто пространство в этом месте затаило дыхание. Или выдохнуло.

Книга.

Я не вижу, как она появляется — она просто есть. Словно всегда была здесь, но только теперь решила признаться. Переплёт тёмный, грубый, будто сделан из кожи, которая не должна была быть кожей. На обложке — ни слов, ни символов. Только неуловимый рельеф, как будто кто-то пытался вырезать молитву — или проклятие — ногтями.

Обложка грубая, тяжёлая. Без названия. Ни слова, ни символа — только старые царапины, как следы от когтей. Или от падения.

Я тяну руку.

— Подожди, — говорит Тайлер, но без угрозы. Скорее... с усталостью. — Она не для всех.

— Знаю.

Мои пальцы касаются переплёта — и внутри всё сжимается. Тепло уходит. Остаётся только странный холод, который не снаружи, а изнутри — как воспоминание, которое никто не рассказывал.

Страницы распахиваются. Сами. Медленно, почти торжественно. На развороте — текст. Угольно-чёрный. Плавный. Живой. Он... знакомый.

— Ты видишь это? — шепчет Тайлер, подходя ближе.

— Да.

— И понимаешь?

Я провожу пальцем над строкой — не касаясь, просто следую по ней. Буквы пульсируют. Словно чувствуют.

— Это древнеангельский, — говорю. — Но не тот, что преподавали. Не язык песнопений и присяг. Он... до всего этого. До хоров. До падений. До структуры. Его не писали — он проявлялся. Как если бы сам воздух складывался в звук.

— И ты его читаешь?

— Нет, — качаю головой. — Он читает меня. Я не понимаю — я вспоминаю. Как если бы этот текст уже был во мне. Просто... ждал момента.

Тайлер отступает на полшага. В его взгляде — настороженность. Но не к книге. Ко мне.

— Значит, ты... одна из них.

— Из кого?

Он не отвечает сразу. Только произносит, тихо:

— Из тех, кого книга не рвёт. А выбирает.

Я вчитываюсь. Строки гудят у меня под кожей. Зрачки сужаются, и в какой-то момент я понимаю — я уже читала этот фрагмент. Когда-то. Может быть, не в этой жизни. Слова извиваются. Одно из них — имя. Моё. 

Тайлер напрягается. Я слышу, как он отходит на шаг.

— Ты меня пугаешь, — говорит он. — Эта книга... я видел, как один небожитель попытался её расшифровать. Архивист. После четвёртой страницы у него из глаз пошёл свет. Он больше не говорил. Только рисовал круги на песке. А потом исчез.

Я не отвечаю. Потому что уже не могу. Текст дрожит. Распадается на образы. Пепел, поднимающийся вверх.  Серая арка, под которой стоит кто-то в чёрном. Я не знаю — он ли это. Или я.  Символ — тот, что был на стене, но глубже. Он пульсирует, как шрам в воздухе. Голос. Не мужской, не женский. Не голос вовсе. Просто... фраза, которая звучит во мне:

«Имя твоё снято. Но след остался. В третий круг вернётся та, что не выбрала, но была избрана.»

Я делаю шаг назад. Сердце стучит в висках. Книга не закрывается. Страница меняется — сама. Следующий разворот пуст. Но я знаю: я только что прочитала главу, которую нельзя запомнить. Я помню слова — но уже не знаю, что они значили.

— И... что там? — спрашивает Тайлер.

Я смотрю на него. И понимаю: не могу объяснить. Потому что если скажу — это станет настоящим.

— Там не смысл, — говорю я. — Там выбор. Но не наш.

Он смотрит на книгу — и делает полшага ближе. Я вижу в его глазах не страх. Признание. Он уже видел эту книгу. Он знал, что она выберет.  Меня.

И тут его резко накрывает.

Тайлер замирает. Словно внутри него что-то переклинило. Лицо — будто потускнелоИ самое страшное — глаза. Белеют. Совсем. Зрачки исчезают, остаётся лишь мутная молочная поверхность, в которой ничего не отражается. Он делает шаг назад, но неуверенно, как будто ноги вдруг перестали слушаться. Пальцы цепляются за полку, и книги подрагивают, словно чувствуют его срыв.

— Тайлер? — я делаю шаг  к нему,  — Эй, смотри на меня.

Он не слышит. Мир — дрожит. Не визуально. Внутренне. Как будто кто-то резко и бесшумно перелистнул страницу, и ты не знаешь — это всё ещё тот же рассказ или уже другой.

И вдруг он шепчет — не мне. Не себе. Просто — в никуда:

— Это уже было.

Голос чужой. Глухой. Почти сломанный.

— Что? — я приближаюсь. — Тайлер, очнись.

Он смотрит сквозь меня. Белыми глазами. Пустыми. И вдруг голос — не его. Тот же тембр, но будто изнутри глубокой колодца:

— Она уже это делала. Здесь. Всё — один в один. Даже ты...

Он резко обрывается. Тело дёргается. Как будто нечто внутри решило отключить запись. Его грудь тяжело вздымается, руки дрожат. Я инстинктивно хватаю его за плечо.

— Тайлер! — я почти кричу.

Его глаза — моргают. Возвращаются. Цвет, зрачки, разум — всё на месте, но дыхание сбито, как после забега. Он обхватывает голову руками, будто что-то звенит внутри.

— ...что за чёрт, — выдыхает он. Голос сухой, хриплый.

— Ты видел это?— я держу его за руку, не отпускаю.

Он медленно выдыхает, как будто сражается не с видением — с собой. Потом выпрямляется. Маска возвращается. Его обычная полусаркастичная, полусломанная харизма — снова на месте. Почти.

— Ничего. Просто... флэшбэк. Старая травма. Я когда-то пережарил лапшу в микроволновке, и с тех пор на всё такое реагирую.

— У тебя часто такое? — спрашиваю я, когда он, наконец, выравнивает дыхание.

— Только по пятницам. И когда кто-то с грязными крыльями суёт руки куда не надо, — он кивает в сторону книги. — У меня вообще чувствительная психика. Расстроишь — могу начать читать стихи вслух. Или петь.

— Прекрати, — фыркаю я. — Меня только что чуть не прибило твоими закатившимися глазами. У меня до сих пор ладони вспотевшие.

— О, Боже, — он прижимает руку к груди. — Маленький ангелочек переживала за простого бродягу. Или как ты там меня называла? Дай мне платочек, я прослезился.

— Не за тебя, — бурчу. — Просто если бы ты потерял сознание, мне пришлось бы тебя тащить. А ты не выглядишь лёгким.

— Ловко уходишь от нежности, — кивает он. — Уважительно. Запишу в дневник "Фелиция считает меня толстым".

Я закатываю глаза, но внутри щёлкает: не раздражение, не злость — а странная обеспокоенность. Он пошутил. Но он всё ещё бледный.

— А серьёзно, — говорю уже тише, — ты это раньше видел?

Он молчит секунду. Две. Потом смотрит в сторону, будто за книгами есть что-то, что отвлечёт.

— Иногда, — отвечает он. — Вспышками. Не воспоминания. Не сны. Как будто кто-то прожигает мне в мозгу кадры из другого... витка. Цикла. Жизни? Не знаю. Это не мои картинки. Но я в них есть.

— И я? — спрашиваю.

Он снова не отвечает. Только смотрит на меня чуть дольше, чем нужно. Слишком внимательно.

— В одной... ты стояла с этой книгой. Руки в крови. Глаза светились. Прямо свечением, не метафора. И ты смотрела на меня, будто... не знала. Кто я. Но знала, что должна убить.

— Романтично, — говорю я. — Прямо сцена для свадьбы. Могу завязать тебе "колумбийский галстук".

Он усмехается, но уголки губ не поднимаются.

— Тогда надеюсь, ты умеешь делать красивые узлы. Иначе это будет очень неромантичное убийство.

Я не отвечаю. Просто смотрю на него — дольше, чем привыкла. И в этом взгляде нет ни угрозы, ни страха. Только странное знание: всё это уже где-то было. Или будет.

Книга между нами всё ещё дышит. Её страницы трепещут едва заметно, как будто ждут, чтобы кто-то снова прикоснулся. Но никто не двигается. Мы стоим, будто застыли между дыханием и словом.

В лавке становится тише. Даже лампы больше не потрескивают. Только пыль, только свет — и двое, слишком похожие на тех, кто уже однажды стоял здесь.

Словно всё повторяется.

И когда Тайлер выдыхает и поворачивается к двери, я иду за ним. Не потому что знаю, куда он ведёт.А потому что хуже — не знать, кто я.