9
Когда это случилось, было ещё утро. Немного туманное, чуть-чуть сырое и капельку прохладное. На плите Светланы кипел чайник, в духовке пеклось печенье, рецептом которого она обещала со мной поделиться. Но так и не поделилась. Всё было обыкновенно, обыкновенно спокойно, обыкновенно уютно и чудесно, обыкновенно вкусно. В то утро я думала, что любое блюдо в исполнении Светланы, пусть даже самая отвратительная на свете рисовая каша, выходит прекрасным. Так и есть. Точнее, так и было. Не знаю, утратит ли она этот навык там.
Ничего не предвещало беды. Я читала о таком, видела где-то похожие строчки. Кажется, это зовётся «затишье перед бурей». Это утро было именно таким. Безупречно тихим и спокойным. Светлана рассказывала, что вывела новое растение. Мне всегда безумно хотелось узнать, как она это делает, но каждый раз, когда я спрашивала, она меняла тему. Но я понимаю почему.
Теперь понимаю.
Впрочем, сейчас я понимаю гораздо больше вещей. Например, почему даже счастье имеет срок годности. Хотя вполне возможно, что только мне так со счастьем не повезло.
Светлана поставила передо мной восхитительно пахнущий чай, вкус которого менялся каждое утро, когда я приходила к подруге на завтрак. Да, мы сблизились настолько, что я зову её подругой, хоть до конца и не верю, что это правда. Что всё это произошло со мной. Нет, я серьёзно. Подумайте только, у Инессы есть друг! Есть кто-то, кому удалось понять её, кто-то, кому она не надоела и не наскучила, кто-то, кому она дорога. Мне невероятно повезло.
Когда всё изменилось, печенье уже досталось из духовки и посыпалось корицей. Тогда в дверь резко постучали. Не просто постучали, а чуть не вышибли её. В этом грохоте погрязла вся маленькая кухня Светланиного дома, этот грохот уничтожил дивный запах корицы и чая и отбил всякое желание есть печенье. Неудивительно, что где-то внутри меня сразу же родилось бешеное чувство тревоги. Оно растекалось чёрной, немного клейкой жижей, как загустевшие и порядком протухшие чернила.
Я нахмурилась, взволнованно посмотрела на Светлану. Её лицо сохраняло спокойствие, но я нутром чувствовала, что она обеспокоена не меньше меня. Светлана оставила баночку с корицей открытой и прошла к двери. Щёлкнул замок, звякнули ключи, скрипнула дверь. Я съёжилась, почувствовав, что вот-вот что-то случится, что-то произойдёт, что-то рухнет и исчезнет. Что этим что-то стану я.
На пороге стоял человек. Человек в форме с погонами и странной фуражкой, человек, который пришёл всё разрушить.
- Светлана Тонева, вы арестовываетесь согласно статье номер 49 за несанкционированные выращивание и продажу растений. Пройдём-те в машину.
Раздался скрежет наручников.
Я не до конца понимала, что происходит. Я стояла и ошарашенно глядела, как на тонких запястьях Светланы смыкаются металлические браслеты наручников и безэмоциональный пристав ведёт её в машину. Мне было трудно в это поверить, да что уж там, мне было трудно даже дышать. Представьте, что у вас отнимают всё, чем вы дорожили, всё, что давало вам силы любить жизнь, всё, что делало мир лучше, всё, что заставляло покидать дом и наслаждаться вещами вокруг. Если вы представите, то поймёте, каково было мне. Хотя, похоже, это одна из тех вещей, которую ни за что не поймёшь, пока не ощутишь на себе.
Я не знала, что делать и не знала, чего ожидать. Мысли заглушала громко стучащая в висках кровь, кухня медленно расплывалась, немного меняя цвет и покачиваясь, как будто я находилась не в доме, а на палубе во время шторма. Мне было дурно. Мне было плохо. Как никогда раньше.
Как никогда раньше.
Я ждала, что случится волшебство. То самое волшебство, которому научили меня Лес и Светлана, то самое, в которое верили только мы и никто больше. Но ничего не происходило. С каждым мгновением Светлана становилась всё ближе к полицейской машине, с каждым мгновением она становилась всё дальше от меня.
Дверь машины захлопнулась. Через мутноватое стекло я сумела встретиться взглядом со Светланой и даже через эти препротивного охристо-болотного цвета стёкла её глаза излучали свет. И если бы всё закончилось на этом самом месте, то я бы так и осталась захлёбываться в слезах, корчась на мятном кафельном полу Светланиной кухни. Но это был далеко не конец.
Я бы даже назвала это началом.
Машина не уехала. Она так и осталась стоять на обочине у дома. Одна фара была явно неисправна и издевательски весело мигала, подслеповато щурилась. Почему-то именно эту деталь я запомнила отчётливо. Из машины вышел ещё один полицейский. Шагнул за порог, не потрудившись даже вытереть ноги о коврик, и увидел меня. Меня, затравленно сидевшую в углу между гарнитуром и столом, поджавшую под себя ноги и пытавшуюся понять... Понять хоть что-нибудь.
- Девочка, - его голос прозвучал где-то далеко от меня, будто бы нас разделяла невидимая стена. - Иди домой, ты напугана.
«Иди домой, ты напугана». Эти до глупости простые слова громом раздались в моей голове. И почему-то именно эти слова заставили меня вскочить, закричать, зареветь от бессилия и броситься на него. Броситься и вцепиться в его лицо, дурацкую фуражку, погоны, форму и уничтожить.
Страх, эта чернильная вязкая жижа, превратился в безумный психоз. Окрасился красным и обратил всё вокруг в лютые шипы, шпили, иглы, пики. Через минуту меня уже оттаскивали оба пристава и какой-то мужчина с улицы, не понимающий, отчего я кричу, «как пожарная сирена». Через ещё пару минут ко мне мчала скорая. Совсем скоро у дверей Светланиного дома оказались мои родители.
- Она бредит...
- Это, возможно, шизофрения...
- Какой у девочки диагноз?
- Она расцарапала мне всё лицо!
- Да её в дурку давно пора сдать!
- С ней нужно поговорить, стойте! Несси... Инесса...
Всё это смешалось в один напряжённый монолог, реквием где-то в глубине моей головы. Внутри меня как будто бы была по меньшей мере дюжина огромных глухих барабанов, в каждый из которых ударяли с одинаково оглушительной силой. И этот гул разносился повсюду, заполнял каждую щель и проникал во все живые клетки вокруг.
А монолог продолжался, становясь то громче, то тише, то дальше, то ближе ко мне. К нему добавились крики прохожих, слёзы мамы, металлический голос врача скорой и моя собственная ненависть.
Это всё и было началом.
Началом, когда меня, всё ещё воюющую и рвущуюся, потащили в машину скорой помощи. Началом, когда последним, кого я увидела, были ни мама, ни папа, а санитар в огромном, как у космонавта, костюме, сжигающий Светланины деревья.